18:48 

Междуглавие 8. Седьмое веснаря. День-вечер-ночь

Некия
Междуглавие 8.
В котором идёт дождь, а Рыбка кое-что вспоминает.


автор: Maestro Carnevale


На улице Плащей и Кинжалов хлестал проливной дождь. По-летнему буйный и по-осеннему холодный. Август передёрнул костлявыми плечами и поглубже забился под широкий жестяной карниз, служивший ему временным убежищем. Он был голоден, но о полётах в такую погоду было нечего и думать. Август сердито клацнул зубами и уставился на мягко освещённые окна соседнего домика. Этот дом оскорблял взор жителей Теневой стороны просто одним своим наличием. Выкрашенный весёленькой, ярко-оранжевой краской, которая никак не желала выцветать до допустимого правилами местного приличия тускло-коричневого, он дерзко выделялся среди прочих, одинаково уныло-невзрачных домов, словно дикая орхидея, выросшая среди бурьяна.
Этому домику неоднократно бросали камни в окна, раз или два пытались поджечь, но злоумышленники каждый раз почему-то исчезали при таинственных обстоятельствах, и мало-помалу за домиком закрепилась дурная слава заговорённого, а покушения постепенно сошли на нет.
На подоконнике, в двух симпатичных ящиках из светлого дерева, радостно и задиристо желтели десятки одуванчиков-бессмертников, разгоняя подступающую серость и хмарь. В цветах деловито копошился пушистый сиреневый зверёк - его нос был густо выпачкан в золотистой пыльце.
Август раздражённо фыркнул, переступил с лапы на лапу - когти скрежетнули по ржавой ободранной жестяной крыше, служившей ему насестом - и сунул голову под крыло. Его нервировали не одуванчики, и не единственный солнечный заяц на Теневой стороне, такой же вопиюще нелепый, как и оранжевый дом посреди царящего вокруг мрачного нуара. Август был горгульей - опытной, матёрой, закалённой в воздушных драках. Ему доверяли не только письма, но и ценные посылки - всем известно, что горгульи - лучшие почтальоны, они никогда не путают адреса и не теряют доверенные послания. В какой бы части Города ни находился адресат, можно было быть уверенным - горгулья доставит письмо точно в срок, если ей не помешают. Август был одним из лучших, он обладал прямо-таки потрясающим нюхом на письма. И сейчас он нервно топтался в своей уютной нише, тряс ушами и то и дело слизывал длинным шершавым языком шальные холодные капли с иссечённой боевыми шрамами морды.
В оранжевом домике жгли не отправленные письма. Много писем. Целые десятки. Август чуял запах посланий, обращённых в серый дым, и от этого запаха ему становилось неуютно на душе.

***


Рыбка закончила делать из очередного исписанного листка бумажный самолётик, любовно огладила его и запустила в камин. Самолётик полетел, плавно и мягко покачивая крыльями - на одном из них можно было прочесть: "Дорогой Тони!", на другом - "Чтоб вы сдохли медленно и мучительно, мерзавец вы эда..." Сделал красивый пируэт над огнём и нырнул в оранжевое жерло, в одночасье превращаясь в объект воздушного кораблекрушения. Письма сгорали одно за другим, корчась в пламени, точно от боли. Горели строчки, полные нежности и надежды, горели исписанные листы, пропитанные разочарованием, отчаянием и ненавистью. Превращались в пыль, в прах, в чёрные, уродливые хлопья сажи. Рыбке казалось, что с каждым сгинувшем в камине письмом сгорает и крохотная частичка её собственной души... Что ж, лучше так. Лучше пустота, чем отравленные ложной надеждой слёзы.
За окном шумел ливень, а на обтянутом цветастой материей диванчике бессовестно дрых его Сиятельство, Великий и Ужасный Оскар Джаббервоки. Хотя, говоря по правде, на Великого и Ужасного он как раз не тянул, так что пусть будет Сонный и Усталый Воки. Рыбка не до конца поняла, что всё-таки произошло там, на трассе. По всему выходило, что Воки вроде как собирался сурово наказать за что-то того непонятного типа с неплохой фигурой и больным взглядом, но ограничился почему-то только уничтожением машины и кнута. Хрен их разберёт, этих бессмертных, хотя нет, хрен их не разберёт тоже. Даже на пару с редькой.

Приговорив к аутодафе последнее письмо, которое заканчивалось трогательными словами: "Прощай, и спасибо тебе за всё", Рыбка привела приговор в исполнение и призадумалась о том, что же делать дальше. Воки по-прежнему спал мёртвым сном. Рыбка могла бы попытаться его растолкать, но полной уверенности в том, что он способен сейчас проснуться не было. К тому же, перспектива будить спящего демиурга казалась несколько... жестокой, учитывая, что Воки, притащив Рыбку обратно домой, едва успел доползти до этого самого диванчика, на котором и вырубился мгновенно, точно в нём разрядился аккумулятор. Она даже не успела предложить ему чаю. Рыбку всегда удивляла странно устроенная работоспособность этого господина. То он по невнятным причинам устраивал стихийное бедствие (слухи об урагане на Башенной площади уже успели расползтись по Теневой стороне и Рыбка ни минуты не сомневалась в том, чьих рук это дело), а потом преспокойно отправиться домой ужинать. А то небольшой разговор с каким-то странным мужиком, который и разговором-то назвать было нельзя, укладывал его в постель аж на несколько часов - восстанавливать потраченные силы,или убитые нервные клетки - в общем, что там у демиургов расходуется в таких случаях? Рыбка зевнула, поглядела на часы, потом пошарила в ящике стола и выудила на свет пачку "Ангельских крыльев". Не то, чтобы ей очень хотелось курить, но созерцать спящее тело смертельно уставшего Оскара Джаббервоки сквозь ароматную завесу сигаретного дыма было как-то... приятнее, что ли? Промелькнула мимолётно-ленивая мысль , что, может быть, стоило бы сообщить Вороне о том, где её благоверный изволит в данный момент почивать, а то мало ли, может, барышня там волнуется, места себе от переживаний не находит... Рыбка фыркнула на свои же собственные мысли и чиркнула зажигалкой. Вряд ли Ворона страдает излишней мнительностью - раньше, чем через пару-тройку суток она тревогу бить точно не станет, так что пускай всё останется, как есть. Зажигалка выплюнула бледно-синеватый язычок пламени, Рыбка прикурила и с наслаждением выпустила пушистое, прозрачно-сизое облако, действительно напоминающее невесомое ангельское крыло.
Воки пошевелился и слабо застонал во сне.

Струйки прозрачного дыма благоухали полынью и кошачьей мятой – вряд ли ангельские крылья пахнут именно так, но Рыбке было не до деталей. Его Сиятельство томно издыхало у неё на диване, и по своему обыкновению никак не могло издохнуть окончательно. Рыбка даже переместилась с кресла на диванный подлокотник, чтобы было удобнее наблюдать. Рассматривать лица спящих было одним из её маленьких удовольствий, о которых она не любила особенно распространяться. Спящие люди выглядели так невинно, так трогательно и… беззащитно. В этот момент с ними можно было сделать всё, что угодно. Нарисовать маркером чёрные усы. Заплести волосы в тысячу косичек. Перерезать горло. Задушить подушкой… Рыбка зажмурилась от удовольствия и снова глубоко затянулась горьковато-лимонным дымом. Спящий демиург был красив – ускользающей, болезненной, полумёртвой красотой. Той разновидностью красоты, которую воспели литературные классики девятнадцатого века. Не хватало только яркого чахоточного румянца во всю щёку, но полное совершенство, как водится, редко достижимо. Что ж, белые до прозрачности тонкие руки с синими прожилками вен, обнимающие подушку, уж точно были выше всяких похвал.
- Воки, я знаю, ты не любишь это слово, но ты же, мать твою, в конце концов, бог. Так какого же хрена ты выглядишь как выходец из хосписа? Что тебя так сильно мучает, хотела бы я знать?
Она не сразу поняла, что проговорила это вслух. И что Воки больше не спит, а смотрит на неё широко раскрытыми глазами цвета грозовой тучи.

Хлестал дождь - из распахнутого окна ощутимо тянуло холодом и влагой.
Рыбка нависла над ним в сизом облаке дыма - треугольное пятно, раскрашенное в агрессивно-тревожные цвета. Белый от пудры овал лица с угольно-чёрными провалами глаз, алая рана рта, блестящая, словно вымазанная свежей кровью. Карикатурно-вампирская, кукольная маска, призванная скрыть настоящую бледность, запавшие щёки и круги вокруг глаз... Оскар чуть приподнялся на локтях:
- Девочка, я бы мог спросить у тебя ровно то же самое. Но подозреваю, что у нас обоих одна и та же причина столь прискорбного самочувствия.
- Вау, неужели? - просторный шёлковый рукав блузки свалился на локоть, когда Рыбка дёрнула остреньким плечом, - Так изволь же, посвяти меня в эту великую тайну! - она глубоко затянулась горькой свежестью - холодом обожгло не слишком-то привычные к таким вещам лёгкие, но от кашля Рыбка удержаться сумела.

Она прятала тревогу и беспокойство за ледяным панцирем цинизма, в который облеклась сразу же, как только поняла, что он больше не спит. Нарочито язвила, стараясь казаться отстранённой и холодной. Вызывающе закидывала ногу на ногу, так, что юбка задиралась сама собой, открывая сливочно-белую полоску кожи над ажурной резинкой чёрного чулка... Оскар не до конца понимал - то ли она его сейчас чисто по-женски провоцирует неизвестно на что, то ли ей попросту наплевать на то, как это всё выглядит. И не знал, какой вариант бы он выбрал, если бы это зависело от него. Оскар верил, что за этой холодной скорлупой, за острыми шипами язвительности всё ещё бьётся нежное, любящее и ранимое сердечко. Очень хотел верить.
- Этот мир слишком тяжёл для того, чтобы тащить его на себе в одиночку.

Рыбка некоторое время сосредоточенно разглядывала пылающий кончик сигареты. Воки редко снисходил до подобной откровенности и надо было ловить момент...
- У тебя есть твоя... невеста. Разве она не делит с тобой твою ношу?
На губах Оскара появилась ломкая, нежно-безнадёжная улыбка:
- Ей и так нелегко, ведь она тащит на себе свой собственный мир...

Рыбка повертела в пальцах наполовину выкуренную сигарету, по-прежнему упорно не глядя на бессмертного:
- Не повезло тебе с барышней на этот раз, а? Мало кормит, не отдаёт себя до последней капли, да? Воки, я знаю, что я далеко не подарок, но я хотя бы честнее тебя. И если я хочу безоговорочного подчинения и абсолютной преданности, то я завожу себе Дитриха, а не... Дезмонда.
Растянувшийся у камина пёс, услышав своё имя, приподнял острую морду и навострил уши. Танцевали на чёрной глянцевитой шкуре оранжевые блики от догорающих углей.
- Он, - мелькнул в воздухе огненный росчерк, пушистый столбик пепла сорвался на пол, - Не задаёт лишних вопросов. Не спорит. Не действует на нервы. И всегда делает то, что я говорю. Вот такую девочку тебе надо, а не... ладно, не будем об этом, всё равно уже поздно что-то менять.

Оскар промолчал. То ли не хотел спорить, то ли сил на это не было. Камин почти догорел и в комнате с каждой минутой становилось всё холоднее и промозглей. Мокрый ветер выл и рвал занавески, Оскара давно била дрожь, но он и не подумал жаловаться, слишком занятый своими мыслями. Рыбка продолжала курить с нарочитым равнодушием, хотя у неё самой посинели и покрылись мурашками голые руки и зуб едва попадал на зуб.
Сигарета кончилась именно в тот момент, когда молчание стало совсем уж невыносимым, из такого выходят либо начиная рыдать в голос, либо убивая кого-нибудь.
Оскар, к счастью, очнулся лишь парой мгновений позже.
- Девочка, у тебя в доме найдётся вино? Я смертельно хочу выпить.
Рыбка моргнула, сдерживая отчаянный порыв броситься ему на шею и расцеловать:
- Найдётся. Красное, или белое?

Окно она всё-таки удосужилась закрыть, как и разжечь заново камин. Теперь, придвинув кресло поближе к огню и рассматривая Воки сквозь бокал с рубиновой жидкостью, Рыбка чувствовала себя почти уютно. Почти - потому что в голове царил хаос из множества вопросов, которые накапливались за всё то время, пока она была занята более насущными проблемами. И теперь они теснились, налезая один на другой, порождая внутри зябкое, тревожное чувство, а она всё никак не могла решить, какой из них задавать первым. Оскар сидел подобрав ноги прямо на полу, у самой решётки, и завороженно глядел в огонь. Пламя озаряло его силуэт сказочным ореолом вроде солнечной короны при полном затмении. Сквозь бокал с вином это выглядело особенно красиво, и Рыбка не знала, чего ей хочется больше - чтобы он обернулся и заговорил, или чтобы продолжал вот так сидеть вечно, не разрушая очарование волшебного момента.
- Ты встревожена, девочка. Я чувствую. Что тебя беспокоит?
Он всё-таки заговорил, хотя и не обернулся. Рыбка вздохнула и пригубила вино:
- Ты всегда зовёшь меня "девочкой". И не только меня. Не то, чтобы я была сильно против, но у меня всё-таки есть имя, и... - она запнулась, - И когда я его вспомню, я его тебе скажу.
Оскар даже не повернул головы, но Рыбка могла поклясться, что он улыбается на её слова.
- Хочешь вернуть утраченные воспоминания?
Рыбка встрепенулась:
- А ты можешь их вернуть?
Оскар пожал плечами, белая рубашка в свете пламени казалась оранжевой:
- Я тебе должен за этот день. Ты действительно этого хочешь? Прошлое иногда бывает весьма болезненным.
- Я знаю, но... иногда с дыркой в голове ещё тяжелее, - Рыбка решительно тряхнула головой и ринулась в пропасть, - Воки, я чувствую, что нас с тобой что-то связывает, и я хотела бы знать, что именно! Чтобы наконец всё прояснилось, чёрт побери. Ты мне не друг и не любовник, так какого же хрена я... - она остановилась. А, собственно, что "какого хрена"? Какого хрена она думает о нём? Какого хрена срывается по первому зову и делает всё, что Воки попросит? И какого хрена она сейчас так отчаянно хочет, чтобы он не уходил, не возвращался в Башню, а торчал бы здесь, в этой комнате, пил бы вино и... она не знала, что "и", но сердце замирало, а в глазах закипали слёзы.
Оскар поднял свой бокал, повертел в руках и поднёс к губам, по-прежнему не оборачиваясь:
- Я выполню твоё желание, девочка. Закрой глаза.

Вспышка.

Солнечный луч косо падает из окна, в нём кружатся пылинки. Жёлтые доски пола. Буфет из потемневшего дерева, заставленный банками с вареньем - на зиму. У окна - диван, застеленный вытертым клетчатым покрывалом, на покрывале - девочка двух-трёх лет, наряженная лишь в цветастые трусики. Пухлощёкая и сероглазая, со светлыми летучими волосами, похожими на пушинки одуванчика.
- Ку-ку! - лепечет она и закрывает глаза ладошками, прячась.
- А где же моя дочка? - в шутку пугается красивая полнотелая женщина в пёстром махровом халате и цветном платке на тёмных кудрявых волосах. Девочка звонко смеётся и отнимает ладошки от лица, поглядывая на маму.
- Ах, вот она где! - радостно восклицает женщина и хватает малышку за бока, принимаясь щекотать и целовать в голый круглый животик. Девочка хохочет и опрокидывается на спину, дрыгая босыми ногами.
- Ку-ку! - повторяет она и снова прижимает пальчики к лицу, в полной уверенности, что исчезает по-настоящему.
И на этот раз она действительно исчезает.
Женщина испуганно вскрикивает, и её страх на сей раз - не шуточный, а самый настоящий. В тот же миг девочка появляется, отнимая ладони от лица, и удивлённо таращит глазки. Женщина стремительно бледнеет, в глазах у неё - панический, животный ужас. Она хватает ребёнка за плечи и принимается исступлённо трясти:
- Никогда! Слышишь - никогда не смей так больше делать! Не смей! Не смей! - в ужасе выкрикивает она, как заведённая, лицо её искажено гримасой страха и боли, и кажется уродливым до жути.
Девочка плачет взахлёб, понимая, что провинилась, но не понимая, в чём.


... Очнувшись, Рыбка поняла, что позорно ревёт, уткнувшись Воки в плечо, а тот только осторожно гладит её по волосам - не утешая, не стремясь успокоить, просто давая выплакаться. И что пальцы у него сейчас - живые и горячие как никогда. Она шмыгнула носом и ударила его кулаком по плечу изо всех сил:
- Как ты... как ты... - горло сжималось от спазмов, не давая выговорить ни слова.
- Как я мог так с тобой поступить? - мягко подсказал Оскар, - Как я посмел бросить тебя наедине с ней? На столько лет?
- Ну что ты... - смогла выдавить Рыбка, - Я уверена, у тебя были... веские причины, чтобы так поступить.
Она медленно, но решительно отстранилась, стыдясь внезапно нахлынувшей слабости. Отвернулась и сгорбилась, обнимая себя за плечи:
- И что мне теперь... делать? - сипло спросила она, всё ещё вздрагивая и моргая слипшимися от слёз ресницами.
Оскар пожал плечами:
- Можешь в своём обычном репертуаре дать мне по лицу, обозвать каким-нибудь неизящным словом и велеть убираться. Ты же так обычно и поступаешь.
Рыбка грустно скривилась:
- Знаешь, я помню... теперь вспомнила - мне в детстве часто снились сны... где я была счастлива. Так счастлива, что мне хотелось остаться там навсегда.
Оскар кивнул:
- Да. Долгое время твои сны были единственным местом, где я мог... существовать. У меня много лет не было тела.
- Что ж, - она попыталась улыбнуться, правда, улыбка вышла кривоватой и нервной, - Это тебя действительно оправдывает... в какой-то степени. А чего ж ты раньше... молчал, скотина ты бессмертная?
Оскар улыбнулся одними глазами:
- Раньше всё было нормально.
Они расхохотались в унисон.

@темы: Город, Междуглавие

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

НЕКИЯ

главная