14:00 

Глава 32. Седьмое веснаря. Утро.

Некия
Глава 32.
В которой Рыбка катается автостопом, а Китобой теряет машину и кнут, не теряя, однако, самообладания.




- Ты почему, дрянь такая, ни разу не навестила Дезмонда в больнице?!
Рыбка сперва опешила, а потом затрясла головой, стараясь вытряхнуть из неё дурное видение. Но видение никуда деваться не собиралось, а внаглую засело за столом в её собственном доме на улице Плащей и Кинжалов. Восседало оно по-хозяйски, закинув ноги прямо в сапогах на её личный стол, который служил по совместительству рабочим и обеденным. Впрочем, следовало признать, что на сапогах не было ни пылинки - подошвы сверкали как зеркало, хотя улицы на Теневой стороне ослепительной чистотой никогда не отличались. Словно он не пришёл пешком, как все нормальные люди, а прилетел по воздуху. Некоторое время Рыбка то краснела, то бледнела от возмущения, не зная, что и сказать, созерцая подобное безобразие, но потом сообразила, что Воки просто-напросто копирует её собственную позу, причём делает это весьма искусно, вплоть до взгляда и поворота головы. И невольно прыснула со смеху - гнев как рукой сняло. Воки по-акульи ухмыльнулся:
- Ну так что? Ты почему его не навестила? - повторил он вопрос, убирая всё-таки ноги со стола. Нет, Дезмонд не жаловался, даже Вороне, но Оскар знал, какими он глазами смотрит каждый раз на вновь открывающуюся дверь палаты. Глазами, полными надежды. И всякий раз надежда не оправдывается. Оскар знал. Чувствовал. Видел вороньими глазами, хотя она тоже молчала не хуже партизана.
Рыбка немного подумала, прежде чем ответить. Хамить создателю Города определённо не следовало.
- Я не хочу, чтобы он ко мне привыкал, - максимально безразличным тоном ответила она. Сейчас это была высшая мера вежливости, на какую она только была способна - проклятый день высосал из неё все силы, так что энергии не осталось даже на раздражение.
- Хочешь, чтобы он посильнее по тебе соскучился? - понимающе уточнил Воки.
- Да! - отрезала она, не имея желания обсуждать эту тему дальше, - Что тебе здесь нужно? Бордель и моя квартира - это моя личная территория, мне казалось, мы договорились, что ты сюда соваться не будешь!
- Прежде всего, мне нужно, чтобы ты поела и выспалась, - непререкаемым тоном сообщил Воки, - Ты обессилена и истощена, поэтому так нервничаешь и злишься. Ты не в состоянии сейчас трезво соображать. Ты даже на ногах не держишься. И ещё у тебя зверски болит плечо, но ты слишком горда, чтобы в этом признаться.
- Ничего у меня не боли... - выпалила Рыбка и поспешно прикусила губу. Проклятый бессмертный попал прямо в яблочко. В самый райский запретный плод, благоухающий, как клитор Евы. Вот, какой плод познания Господь запретил Адаму пробовать на вкус, а вовсе не экзотическую породу фруктов.
- Позволь, я всё-таки тебе помогу... - он буквально перелился по воздуху и приобнял её за плечи. От пальцев Воки в Рыбку потекло струйками щекочущее тепло... Его рубашка была сшита из такой тонкой ткани, что казалась мокрой - сквозь батист просвечивало тело.
Рыбка дёрнулась, метя затылком по аристократическому носу Оскара Джаббервоки, надеясь услышать сладострастный хруст костей, но промахнулась, встретив пустоту. Реакция у господина Джаббервоки существенно превосходила его собственную. Сломанную ключицу прошило молний боли, Рыбка вскрикнула, не сумев удержаться.
- У тебя неправильно срастается кость, - как ни чём ни бывало сообщил ей Оскар шёпотом прямо в ухо, - Если так и оставить, будешь мучиться всю жизнь... очень долгую жизнь.
Рыбка, чуть не рыдая от злой беспомощности, сдалась и даже безропотно позволила Воки усадить себя в кресло.
- Ты ещё не устала ненавидеть меня, девочка? - снова мурлыкнул ей в ухо Оскар, опять наполняя её грудь шелковистыми нитями ласкового, уносящего боль тепла.
- Зачем ты тратишь на меня силы, идиот? - простонала Рыбка, смаргивая непрошеную слезу, - У тебя же их и без того мало осталось. Ты же сдохнешь так опять!
- Ты мне нужна, - просто ответил бессмертный. Вернее, мне нужна твоя невинность.
Рыбка истерически расхохоталась:
- Ты хочешь, чтобы я для тебя кое-кого родила? - выкрикнула она, захлёбываясь смехом.
- Я хочу, чтобы ты для меня кое-кого убила, - отозвался Воки, немного, как ей показалось, обескураженно.

***


Машина шла плавно, словно корабль, пересекающий океан. Мягкие воздушные подушки гасили толчки от кочек и выбоин. Кресло с амортизатором покачивалось, как будто под ним была зыбь воды. Мотор урчал ровно, почти нежно.
Машина была хорошо выдрессирована. Она не мешала молитве.
На тонкой проволоке, закрепленной на руле, мерцали синие бусины. Глубина их притягивала взгляд, в них таилась переливчатая темнота, мерцающая и далекая, словно дно самой глубокой океанской впадины. Палец, туго обтянутый кожей, с неровным, обгрызенным, краем ногтя, привычным движением перекинул бусину на другую сторону серебристой железной нити и она задрожала там, толкаясь о другие и рождая нежный стеклянистый стук.
Вместе с шумом мотора это был обычный звук его бдения.
Губы его шевелились, сталкивая не слова, но слоги, сплетающиеся в единый узор.
Он молился в несущейся вперед машине.

Рыбка стояла на обочине, щурясь от солнца, волосы развевались на ветру, у обтянутых джинсами ног покоился небольшой потрёпанный рюкзачок, синяя рубашка в мелкую клетку была завязана узлом под грудью, тонкая футболка задралась, открывая светлую полоску плоского животика.

Рыбка вздохнула с таким видом, словно её уже изрядно достали многочисленные претенденты на её так называемую "невинность".
- Я не спрашиваю, каким хреновым образом ты намерен использовать мою "невинность" - она помахала в воздухе пальцами, изображая кавычки. Плечо больше не болело, и Рыбка была счастливейшим человеком в Городе, - Но, Воки, неужели тебе настолько мало одной влюблённой в тебя дуры, чтобы потребовалась ещё и вторая?
Оскар терпеливо вздохнул:
- Нужна твоя помощь. Именно твоя.
- Почему не Воронина?
- Не могу сказать. Извини.
Рыбка сощурилась:
- В таком случае что ты - можешь - сказать?
Воки подмигнул:
- Это будет очень опасное задание.
Рыбка подпрыгнула:
- Насколько опасное?
- Точно не знаю. Возможно - смертельно.
- Что ж ты сразу с этого не начал?, - она тряхнула лохматой русой копной, - Разумеется, я участвую!


Из-за поворота показалась большая машина - Рыбка никогда не ориентировалась в марках автомобилей, тем более, грузовых. Она выкинула руку с оттпыренным большим пальцем в жесте автостопщика, популярном, отчего-то в очень многих мирах.

Позади замаячила легковая машина. Низкая посадка, рыжий капот. Он проводил её взглядом - она обошла его по встречной, снова пристроилась к обочине, постепенно уменьшаясь - и несколько слогов с его губ пали полными скорбью.
Мир дрогнул от боли. Мир страдал от этого перемещения - ненужного, глупого. Всем существом он чувствовал эту дрожь, и сталкивал звуки молитвы, утешая её.
Девочка у дороги заставила его поморщиться.
Он ненавидел их, невольных палачей мира. Ненавидел за безрассудство и пустоту внутри.
Пытаясь заполнить такую пустоту в одной из них, он остался ни с чем. После того раза он больше не предпринимал подобных попыток. Просто устранял их - все равно вряд ли кто-то вспоминал их имена.
Послушная движению руля и педалей, фура качнулась направо. Начала останавливаться, медленно, с усилием.
Свободной рукой он снял четки, убрал их в карман на двери.
Он умел казаться таким, как они. Для этого не нужно было много.

Машина остановилась, сыто урча мотором, Рыбка подхватила рюкзак и проворно запрыгнула на подножку, распахивая дверцу:
- Доброе утро! - она улыбнулась тощему взъерошенному дядьке со всем теплом и открытостью, присущими святой невинности, - Подбросите до Города?

Он надел улыбку, как маску, сняв собственное лицо. Разгладились морщины у рта, губы перестали шевелиться, пальцы расслабились на руле. Он стал обычным - таким, каким ходил в кафе, таким, каким вылезал из кабины на погрузке - в своей майке с нарисованным солнцем и с потертыми джинсами.
Ничего подозрительного. Ничего, что могло бы привлечь внимание.
Плюшевый кот, подвешенный за мгновение до того, как внутрь всунулась девочка, покачивался, мерцая зелеными глазами.
- Отчего не подбросить? Залезай, пристегнись только.

Как-то странно он говорил. Книжно, литературно. Живые люди так не говорят. Рыбка радостно и поспешно запрыгнула в кабину, втянула за собой рюкзак, захлопнула дверцу и тут же скинула кеды на пол, усаживаясь в кресло по-турецки:
- Большое спасибо! Я на этом повороте уже два часа голосую.

Девочка была мертва, и он не разозлился на то, как фамильярно она сбросила обувь - словно вошла к себе домой. Он давно уже не злился на них, потому что все они были мертвецами.
Только вспыхивало иногда огненное, дикое, разрывающее изнутри, но с годами это случалось все реже.
Он старел, он становился спокойнее, из палача палачей преображался в мирского лекаря.
Вернее, учился быть и тем, и другим, не давясь ненавистью.
Возможно, действовали уроки покоя, которые он преподавал сам себе.
- Обычно девчонок быстрее подбирают, - произнес он нейтрально, и плавно тронул машину, глянув в зеркало заднего вида, чтобы не раздавить случайно кого-нибудь мелкого и незначительного.

- Обычно в это время на трассе машин побольше, - Рыбка зевнула в ладошку, она не выспалась. Ранние подъёмы всегда давались ей с трудом, а бордельная жизнь и вовсе не способствовала, - А сегодня - почти никого. Мистика какая-то!
Ещё бы не мистика. Операцией руководил лично Великий и Ужасный, разумеется, он позаботился о том, чтобы в спектакль не вмешивались посторонние. Но этому, малость диковатому, но, в общем-то, симпатичному мужичку, это знать было вовсе не обязательною.
- Куда направляетесь? - автостопная вежливость обязывала завести небольшой приятный разговор, включающий рассказы о себе, о своём пути, возможно, о родственниках и о текущей политической ситуации в стране, и Рыбка не собиралась уклоняться от ритуала.

У них тоже были свои привычные молитвы и ритуалы, которым все они следовали в той или иной степени.
Осторожный разговор на пустые темы. Плата за проезд, цена дыры в мироздании. Ответы он знал наизусть, также, как их вопросы. Роль свою выучил давно и не забывал никогда.
- В Катю, - он покосился в зеркало снова, но никого не было. Дорога и правда была дивно пуста - это было только на руку. - Тащу мороженую рыбу и молюсь, чтобы реф, мать его, не приказал долго жить.
Фура незаметно набирала скорость. На северных трассах не так много деревень, навязчиво сбрасывать до семидесяти пяти каждые тридцать километров не приходится.

- Молитва - дело хорошее, - негромко проговорила Рыбка, глядя на стелющееся под колёса фуры серое дорожное полотно, - Кое-кто считает, что молитва бесполезна, но это лишь потому, что сами они никогда не умели молиться по-настоящему.
Кажется, она начала слегка выбиваться из образа беззаботной автостопщицы, хотя в конечном итоге Воки и не настаивал на безупречной актёрской игре.
- А сами откуда родом? - вопрос входил в рамки "обязательной программы", но ей и впрямь стало интересно.
Небо над трассой начало медленно менять оттенок. Пока что совсем чуть, почти незаметно.

В этот момент он в первый раз ощутил неприятный укол предчувствия, знаменующего сбившийся с лада вселенский сценарий. В их ритуалах было железное табу на странности, и то, что оно было нарушено, насторожило его. Долгая охота формирует звериную повадку, а звери предчувствуют землетрясения лучше любого человека...
Кнут дремал под рукой, в кармане на дверце - кожаная рукоять, тяжелая гайка на хвосте - он знал, что способен выхватить его в любое мгновение, знал шорох, с которым он развернется.
Но что-то было не так и дело было вовсе не в девочке.
- Волгоград. - он усмехнулся заученно, пытаясь сохранить непринужденность голоса. - Есть такой городок с самыми плохими дорогами в стране...

- Чудесный городок, - Рыбка загадочно улыбнулась и откинула со лба мешающуюся русую прядку. Она повернула лицо к водителю - на щеку ей лег солнечный луч, окрасив кожу в золотистый оттенок, в светло-серых глазах появилось мечтательное выражение, - Почти такой же чудесный, как Город, куда я направляюсь. Вы, наверное, хорошо понимаете, как приятно наконец-то приехать домой после долгого и не всегда приятного путешествия. Вернуться туда, где твоё место. К своей семье. У вас есть семья?

Вопрос не разбудил сожаления. У него не было иного дома кроме кабины фуры. Здесь он спал, здесь проводил дни, здесь молился и постился, здесь преподавал себе уроки, здесь даже готовил. Только тогда, когда щетина начинала неприятно колоться, он выбирался в кафешку с душем, долго стоял под теплыми струями, смывая со спины и груди засохшую кровь.
Для него не существовало понятия "вернуться домой". Из своего дома он никуда не уходил.
- Мамка в могиле, а жену с нашей профессией заводить... - он пожал плечами, словно извиняясь. - И ей мука, и самому морока.
Вернуться на свое место. Настороженность снова кольнула его, слишком знакомо это звучало. Знакомо и одновременно лживо. Если ты возвращаешься на место, оно уже не твое.

Не спрашивая разрешения, Рыбка сдвинула локтем рукоять на дверце со своей стороны - стекло бокового окна поехало вниз, в кабину ворвался свежий ветер, принося с собой ароматы сирени, жасмина и цветущего шиповника, растрепал её неприбранные волосы.
- Значит, вас никто не ждёт? И если с вами что-то случится... никто не заплачет? Не вздохнёт? Не пожалеет? - в её голосе звучала печаль. Неподдельная. Искренняя.

Привязанности - лишь нити ткани мироздания, закрепляющие человека на его месте.
Тот, чье место движется, тот, кто стал таким, как они, чтобы убивать их - он предпочитал это слово лицемерному "устранять" или "очищать мир" - не должен был их заводить.
Плавающее пятно, пустое место, вечное движение.
- А если я окажусь маньяком и закопаю тебя под кустом, - тела он обычно швырял в реку, привязывая камень к ногам, но говорить об этом было необязательно. - Найдется целая армия тех, кто будет по тебе плакать?
Звучало это насмешливо. Но в пределах. Ещё не обидно.

- Те, кто стал бы плакать обо мне, стоят целой армии, - она тряхнула головой и покосилась на человека, которого ей предстояло убить, - А вам что, обязательно оказываться маньяком? Меня в Городе ждёт отец. Может быть, вы просто отвезёте меня туда, высадите, где вам будет удобно, и мы попрощаемся до следующего раза, когда судьбе будет угодно свести нас снова?

- Как же он тебя отпустил-то? - это тоже был привычный вопрос, который нужно было задать.
Он играл, не задумываясь о сути, думая совсем о другом.

- Он меня не отпускал. Так получилось, что много лет назад, когда я была совсем маленькой, нас разлучили. И вот теперь мы наконец-то нашли друг друга. Прямо как в сказке, правда?
Цветочный ветер трепал волосы, забирался под одежду, а глаза Рыбки светились весной и вдохновением.
Город постепенно приближался - уже видны были в тающей утренней дымке первые высокие шпили с узорчатыми флюгерами.

- И, как в сказке, была злая мачеха? - мелодраматичные истории звучали часто, он привык к ним. Когда-то давно - он помнил разумом - он даже запоминал их и иногда сочувствовал, считая, что они, дыры, просто заблудились в располагающем к этому мире.
Но они не заблудились. Они выбирали сознательно и упорствовали в своем выборе.
Он вдруг понял, что же кололо его, что же тревожило. Он перестал узнавать дорогу.
Он часто ездил этим маршрутом последнее время. Он знал его до последней горки и кочки на перевалах.
Но сейчас это было уже не то место. Хуже того, развернуться здесь фура не смогла бы - слишком узко стискивал трассу лес.

На обочинах по обе стороны дороги буйно желтели одуванчики. Рыбка откинулась на спинку сидения и прикрыла глаза. В её доме, в Городе, тоже росли одуванчики - в ящиках на окнах. Такая у неё была причуда, о которой мало, кто знал. Воки знал. Одуванчики были не простые, а из породы вечноцветущих. Солнечно-жёлтые головки никогда не седели, и в цветах не созревали семена. Рыбка подозревала, что Воки сочинил их специально для неё, но спрашивать не хотела.

- Как я оказалась в Доме, Воки?
- Не помнишь? Ты постучалась в дверь - я открыл. Ты дрожала от холода и куталась в залепленный снегом плащ, слишком длинный для тебя, явно с чужого плеча. А вокруг Дома никогда не шёл снег.
- И это всё?
- Почти.
- А что было до того? Ты был один?
- Да.
- И как это было?
- Никак. Ты всё ещё злишься на меня?
- Воки, когда хорошо кого-то знаешь, на него трудно долго злиться.
- Ты доверяешь мне, девочка?
- Снова этот вопрос....
- Да, или нет?
- Да.


Ему нравились цветы. Нельзя защищать мир, не любя его.
Ему нравились цветы. Но сейчас они показались издевкой.
- Мало спала сегодня? - поинтересовался он у попутчицы (тишина в кабине давила, грозила небом лечь на плечи и раздробить хребет) и потихоньку начал сбрасывать скорость.
Гнать по этой незнакомой, яркой, одуванчиковой дороге было бы жутко.

Рыбка усмехнулась, не глядя на него. Воки решил, что этот человек должен умереть, стало быть, водитель фуры был уже обречён. И, честно говоря, ей по большому счёту было не важно, что он такого натворил, или натворит в будущем, чем вызвал на себя гнев бессмертного. Но всё-таки, его было жаль. Немного. Просто по-человечески. Может быть, это оттого, что весна и цветущие одуванчики сделали её неуместно сентиментальной.
- Как тебя звать? - невпопад спросила она, переходя на "ты". Она бы могла посоветовать ему как можно скорее убираться отсюда, если бы не было слишком поздно. Фура уже пересекла черту, за которой Джаббервок мог до них дотянуться.

Слушай голос Цвета, Младший
- Толик, - первое попавшееся имя, одно из множества, которые попадались обычно. Он мгновенно представил историю под него - одинокая жизнь, армия, работа, несколько интрижек, одна серьезная, ещё школьная, любовь...
Небо было светлым, высоким, нежным. Одуванчики покачивали головками, впереди в смутном тумане вырастали башни и шпили, напоминающие о средневековых городах. Фура замедляла ход, ехала уже километрах на тридцати.
Словно пронизанный электричеством, он чувствовал, как встают дыбом волосы на шее сзади, в самом незащищенном, чувствительном месте.

Конечно, он врал. Нет, глаза его не бегали воровато, да и ответ не был чересчур поспешным. Но Рыбка нутром чуяла, что в том, что он ей наговорил за эту недолгую совместную поездку, едва ли найдётся хотя бы два-три слова правды.
Однако враньё - ещё не повод для казни.
- Спасибо, что подбросил, Толик, и добро пожаловать в Город. Пожалуй, я сойду здесь. Останови машину, пожалуйста.

Нужно было удержать её. Но мир вокруг звенел от напряжения, от скрытой неправильности, словно внутри его что-то сломалось, и он, поглощенный этим ощущением, понял, что не станет убивать.
Этой девочке повезло так, как не везло многим и многим. Эту девочку уберегли одуванчики и чужое место с блестящими мостовыми, проявляющимися в тумане.
Он затормозил, всем телом пригибаясь к рулю, помогая машине остановиться.
- Где это - Город? - спросил он, стараясь выглядеть скорее любопытным, чем настороженным.
Плюшевый кот качался и смотрел на него так, словно знал все.

- Где-то между "Здесь" и "Там", - она улыбнулась и почесала длинноухого сиреневого зверька, невесть как возникшего у неё на плече, - Или между "Сейчас" и "Потом" - зависит от точки зрения. Гляди, нас встречают! - она указала на серую долговязую фигуру, бредущую по асфальту навстречу остановившейся машине. Солнечный свет заливал всё - зелень, яркую желтизну одуванчиков, зернистое дорожное полотно. Только мимо этой фигуры золотистые лучи скользили, словно боясь ненароком коснуться.
Рыбка подмигнула коту и с любопытством уставилась на "Толика".

- Твой потерянный и вновь обретенный отец? - несмотря на напряжение, он усмехнулся. Это было забавно, гротескно-смешно, и он чувствовал, что может расхохотаться, и потом сможет остановиться.
У него не начиналась истерика - у него было чувство юмора.
Хотя какой-то его части хотелось выть, метаться, полосовать ножом весь этот сияющий улыбающийся цветами мирок.
Но он был палачом и лекарем, а не психом.

- Точно! - она звонко расхохоталась. Сочинённая на ходу легенда нравилась ей всё больше и больше. Интересно, какую рожу скорчит Воки, когда услышит её?
Серая фигура приближалась, неуместная посреди жизнерадостно-яркого мира как пыльная трещина на цветном витраже. Рыбка распахнула дверцу и вывесилась из кабины наружу:
- Здравствуй, папа! - звонко выкрикнула она и помахала рукой.
Фигура явственно вздрогнула и замерла, а потом качнулась вперёд, быстро набирая скорость.

Происходящее было похоже на сон, которые ему снились, когда он ещё был мальчишкой. Яркий, красочный, рассыпающийся вокруг какого-то элемента. Он просыпался от таких снов вздрагивая, тяжело дыша, порой плача, потому что они всегда оборачивались кошмарами.
Иногда постель под ним была мокрой, и когда он был ещё маленьким, он просто лежал в ней до утра, покорно дожидаясь, когда мама придет и увидит, а когда подрос, тайком вставал и менял постельное белье, чтобы она не заметила.
Но она всегда замечала. Словно была всевидящей.
- Советую спрыгнуть и броситься ему на шею, - посоветовал он, вглядываясь в подходящего. Вокруг него мир словно выцветал, как вокруг куклы без глаз или огромного белого голубя, которых он запомнил из снов. Но телосложение у человека было не самым впечатляющим и, глядя на него, сложно было представить его в драке.
Таких, он знал, опасаться стоило особо, как опасаешься гремучих змей.
Именно такой сломал ему нос - давно, в молодости, когда он ещё не был опытен.
Нос сросся неправильно. На нем до сих пор можно было заметить горбинку.

- В свою очередь я бы посоветовала тебе начинать молиться, - бросила она, не оглядываясь, - Но, откровенно говоря, не думаю, что от этого будет какой-то прок. Хотя как знать?
Воки приближался, молча и неотвратимо, как Неминучая Гибель из фильма ужасов по романам Стивена Кинга, когда вроде бы ни тебе оскаленных чудовищ, ни маньяков с ножами, ни зияющих пропастей, а всё равно сердце ухает в желудок и начинает там часто и мелко колотиться, а руки потеют и трясутся. Шаг - и мелькает рукав рубашки, трепещущий на ветру. Шаг - и резче обозначаются острые черты лица, тёмные провалы глаз, складка у плотно сжатых, бескровных губ. Шаг - и серые глаза, похожие на бездонные озёра в дождливый день, глядят на Китобоя, смотрят прямо в душу, маячат у самого лобового стекла, хотя подошедший стоит всего лишь в шаге от машины.

У снов свои законы, если это был сон.
Если же не был - все равно происходящее жило по законам сна.
Кнут лег в ладонь легко и правильно, продолжил руку. На самом деле он всегда был её продолжением и всегда был в ней. Звякнула гайка, зашуршал, разворачиваясь, хвост. В приблизившейся к фуре твари за несколько шагов не осталось ничего человеческого.
Но он не испугался. Не позволил себе испугаться.
Страх был выжжен, выбит из-под шкуры ударами этого же кнута - оружия, вервия, справедливости вещественной.
Он спрыгнул на обочину, в одуванчики. Мягко покачивая кнут в руке, всмотрелся в тварь, пытаясь понять, что она.

- Он и вправду думает, что кнут ему поможет? - спросила Рыбка у игрушечного кота. Кот качнулся и промолчал - если у него и было какое-то мнение на этот счёт, то он предпочёл оставить его при себе. Рыбка пожала плечами - левое больше не болело, на правом тёплым комочком устроился солнцезаяц, - и легко соскочила с подножки. Шершавый асфальт, прогретый солнцем, ласково царапнул босые ступни.
Бессмертный не спешил нападать, или говорить, или вообще делать хоть что-то, словно предоставляя человеку право первым начать диалог. А пока он просто стоял и смотрел, и в его взгляде было что-то такое, отчего сразу становилось понятно - для него не существует никаких масок, которые Китобой привык на себя надевать. Он видел всё, что происходит в той эфемерной субстанции, которая у людей зовётся душой.

Его раздражало молчание, и это было хорошо. Злость - правильное чувство, убивающее страх также надежно, как удар. Гайка, привязанная к кончику кнута, мягко скользило по головкам одуванчиков. Тьма на бледном, скуластом лице, смотрела из глаз двумя безднами, но он знал, что из его глаз смотрит нечто подобное.
- Претензии? - спросил он, уже без искусственной усмешки.
Возможно, правильнее было бы сразу ударить.

Плотно сжатые губы разошлись в стороны, открывая два ряда треугольных зубов, бритвенно-острых даже с виду. Налетевший порыв ветра рванул тёмное крыло волос, солнце скрылось за мохнатым облаком и вокруг ощутимо похолодало.
Раздался оглушительный скрежет металла, разрывающий барабанные перепонки, бьющий по напряжённым нервам. Рыбка за спиной Китобоя испуганно пискнула, отскакивая в сторону - многотонная фура сплющилась в гармошку, точно бумажная игрушка в руках великанского ребёнка.

Брызнули осколки стекла, завизжал сминаемый металл, рассыпались яркие оранжевые искры. Он взмахнул кнутом - удар пришелся ему по предплечью, оставил сияющий алый след, и это отрезвило, помогло сделать вдох, проглатывая глупое сожаление.
Ему не стоило сожалеть о фуре. Ему стоило сожалеть о собственной жизни.
И вряд ли его вера, его оружие и его сила могли здесь защитить его.
Смерть стояла перед ним, и он склонил голову, приветствуя её. Губы разъехались в усмешку, и он облизнул их кончиком языка.
Палачу не пристало ползать перед смертью на коленях. Лекарю не пристало пытаться ударить её костяной оскал.

Оскар по-птичьи склонил голову набок, рассматривая его. В Китобое, подобно штормовому морю, бурлила сила. Тёмная, колючая, яростная, недобрая. Но зато её было сколько угодно - бессмертному, выпей он эту силу до капли, хватило бы на много месяцев. Оскар требовательно протянул ладонь - и тяжёлая, успевшая нагреться в кулаке человека рукоять кнута с готовностью легла в неё, а рука Китобоя ощутила холодную пустоту.
Рыбка поёжилась на холодном ветру и зябко обхватила себя за плечи.

Этот кнут нельзя было отнять.
Не потому, что он не подчинился бы.
Но потому, что он был больше, чем плетение кожи, физическая вещь.
Он был продолжением руки и рука, даже не чувствуя его, не лишилась его.
- Претензии? - повторил он тем же тоном, что и прежде, желая знать ради чего, хотя бы, смерть пришла именно сейчас.

Оскар не ответил. Он рассматривал кнут, брезгливо отведя руку в сторону. Орудие пахло болью, кровью, слезами и отчаянием, оно просто пропиталось ими. Сколько их было - истерзанных, замученных, страдающих? Орудие пахло Китобоем - его кровью и яростью, и фанатичной верой в высшую справедливость и в собственную правоту. Его ненавистью ко всему, что он считал "неправильным".
А ещё орудие пахло девочкой - её кожей, её ранами и её страхом. Оскар провёл кончиками пальцев по кожаному "хвосту", почти с нежностью тронул тяжёлую гайку на кончике.
- Неприятная вещь, - негромко промолвил он наконец, переводя взгляд на Китобоя, - Поистине, отвратительная.
Он отломил кусочек кнутовища, бросил на дорогу. Помедлил немного - и разломал остальное на мелкие части, разорвал хлыст как гнилую нитку. Отряхнул ладони.
Рыбка молча смотрела на них, прижав солнцезайца к груди словно плюшевую игрушку, её пальцы машинально теребили нежный сиреневый пух. Воки не выглядел рассерженным, но кому, как не ей было знать, насколько обманчива внешность у бессмертных.

Этот кнут нельзя было и уничтожить - суть его была в сердце, которое, хоть и сжалось болезненно на миг, всегда несло справедливость внутри. Вера окружала его, словно броней. Страх - животный, слепой - бился о неё, но не мог проникнуть.
- Я не просил тебя её трогать, - усмехнулся он, глядя, как падают в пыль осколки вещественного воплощения истины. - Кто бы ты ни был.

- Мне не нужен твой страх, - Оскар больше не смотрел на Китобоя - незачем было. Одуванчики желтели весело и буйно, кое-где нежные зелёные побеги раскололи асфальт и настойчиво лезли вверх, словно им не терпелось как можно скорее встретиться с солнцем. Определённо, созерцать одуванчики было гораздо приятнее, чем Китобоя.
- Мне не нужно твоё раскаяние, оно никого не вернёт с того света. Мне даже не нужны твои страдания, потому что никакими муками не искупить то, что ты успел натворить. Но ты считал себя героем. Действовал на благо мироздания, верно? И если я тебя сейчас убью, руководствуясь теми же самыми мотивами, то чем я буду отличаться от тебя, безумный человек?

Палач или лекарь, но не герой.
Напротив, скорее ассенизатор. Грязная работа, которую никто больше не выполнит.
- И что же тебе надо?
Он обычно не вел с теми, кого собирался убить, столь долгих бесед-прелюдий, и тварь раздражала теперь нерасторопностью.

Оскар дёрнул уголком губ - ему неожиданно стало смешно:
- Лично мне не нужно ничего из того, что ты мог бы дать... Как считаешь, скоро ли мироздание рухнет в пропасть, если в нём не будет тебя - его защитника?
Оскар чувствовал себя странно. Он и в самом деле сначала собирался убить этого человека, вырвать его из ткани истории. Он думал, что ненавидит его, но сейчас, при встрече, он не чувствовал ничего, кроме равнодушной усталости.
Вопреки всему, что Китобой натворил, этот человек не был злом. Оскар не знал, как такое может быть - и всё же так было.

Рыбка прекрасно помнила, как в своё время Воки сворачивал шеи неугодным, не особенно задумываясь о последствиях и о моральной стороне дела. И теперь была удивлена, глядя на растерянного и опустошённого бессмертного, вдруг переставшего понимать, где чёрное, а где белое. Она ссадила зайца в россыпь золотых солнышек и решительно шагнула к замершим один напротив другого мужчинам.
Джаббервок определённо нуждался в помощи сейчас.

Он сел в одуванчики, вытянул ноги. День был долгим и трудным, фура, которой уже не было, тряслась по ухабам, он устал, и если раньше этой усталости не было места, сейчас он мог позволить себе выпустить её. Пока тварь обдумает все, пока решит, наконец, сжать его, сминая, как металл...
Он сорвал цветок, откусил желтую головку, как делал в детстве. Губы окрасились пыльцой, на языке стало и сладко, и горько одновременно.
Он очистил мир от многих, он заштопал множество дыр, и если здесь было его время умирать - он не был против.
Возможно, на его место должны были прийти другие. Возможно, нет.
- Мир не рухнет, - он поморщился, ему неприятно было непонимание существа, которое изо всех сил делало вид, словно все понимает. - Ему всего лишь будет больно.
Ночами ему порой снились стоны боли, сотрясающие землю.
Он просыпался в холодном поту.

Наползающие на солнце облака распухли и почернели на глазах, последний одинокий луч бледно мигнул на прощание и погас, скрытый в тяжёлой пелене, похожей на мокрую вату. Ослепительный белый зигзаг прошил небо и сразу же громовой раскат ударил в уши громче, чем скрежет уничтоженной минуту назад машины. На прогретый асфальт шлёпнулись первые крупные капли - остро и свежо запахло озоном и мокрой пылью.
- Я не понимаю, - сказала Рыбка, уставившись на растрёпанную полуседую макушку Китобоя, - Зачем был нужен весь этот спектакль, если ты не собираешься... Или я должна убить его лично? Это какое-то непременное условие, без которого магия не сработает?
Оскар улыбнулся:
- Если бы он вздумал коснуться тебя, он был бы уже мёртв, - буднично сообщил он, - Но теперь... давай вернёмся в Город, девочка. Я не хотел бы, чтобы ты промокла под дождём.
- А он? - Рыбка мотнула подбородком на обрамлённого одуванчиками Китобоя.
- А он пусть идёт куда пожелает.
Оскар протянул Рыбке руку и она, чуть поколебавшись, сжала его пальцы. Ветер мазнул по ним, стирая из поля зрения, словно нарисованную на воздухе картинку, и в тот же миг на дорогу и жёлто-зелёное поле обрушился тёплый весенний ливень.

Он долго сидел, чувствуя, как стекают по лицу серебристые капли, слизывая их, ощущая, как они повисают на ресницах, и улыбаясь сверкающим молниям. В новую жизнь нужно входить мокрым и голым, лишенным всего, готовым для того, чтобы обретать новое.
Он полностью соответствовал этим условиям - все его имущество составляли дорожные четки в кармане, да одежда, что на нем была. И она уже промокла насквозь.
Когда дождь кончился, он поднялся. За его спиной был сплошной лес, и вместо дороги под ногами извивалась тонкая тропинка. Он шагнул на неё, зашагал ровно, споро - тело его старело, но, благодаря постоянным тренировкам (при должной фантазии можно держаться в тонусе и на обочине дороги) было подвижным и жилистым.
Ты не утонешь, умея плавать. Любя мир, ты не станешь бояться жизни, даже если не сможешь объяснить её.
Он готов был продолжать свое дело и здесь, даже чувствуя глубоко, нутром, что это уже не его мир.
Небо впереди светлело, и в нем вырисовывались очертания затейливых башен.
Перебрав четки в кармане, он начал молиться.

@темы: Оглавление, Город

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

НЕКИЯ

главная