Некия
Междуглавие 6.
В котором на кладбище встречаются двое Бессмертных. И больше ничего, ровным счётом, не происходит.




Когда стемнело, Оскар подошёл к кладбищенской ограде. Или, может быть, наоборот, стемнело, когда он к ней подошёл? Наверняка сказать было невозможно - городское кладбище являло собой особое место - особое даже для Города. Высокая кованая ограда потемнела от времени и непогод, хотя непогоды в Городе - относительно редкое явление. За оградой зеленели могильные холмики, шелестели вековые сосны и кипарисы, плакали мраморные ангелы, прижимая к лицам замшелые ладони.
В сумерках между могил имели обыкновение бродить тоскующие духи, порой ведьмы приходили за крапивным волокном или косточкой утопленника. Лунные лисицы собирались танцевать на могильных плитах каждое полнолуние - и тот из смертных, кому доводилось подглядеть за их танцами, к утру исчезал бесследно.
Но самым занимательным было то, что кладбище не принадлежало ни Светлой, ни Теневой сторонам, оно было само по себе, являя собой бесспорное доказательство того, что смерть уравнивает всех.
Витая тяжёлая калитка протяжно скрипнула, пропуская одинокого посетителя - словно предупредила. Оскар побрёл по центральной аллее, машинально читая надписи на каменных надгробьях. Под подошвами шуршал мелкий гравий, в голове шумело.

Серый шел не тайными тропами, а своими ногами. Возможно, не хотел тратить силы. Возможно, хотел проветрить голову. Возможно, хоть вероятность и была исчезающе мала, что ему просто захотелось посреди ночи погулять по кладбищу. Клетка чувствовал его - каждое движение, каждый шаг, каждый вдох - и улыбался. По мановению его руки затеплились свечи. Прозрачная кошка, заведшая привычку ночевать в часовне, повела ухом, но не проснулась.
Мир подрагивал. Клетка чувствовал его дрожь. Он сам был землей, деревьями и воздухом. Он видел Цвета, перетекающие друг друга, друг друга заканчивающие и продолжающие. Он был натянутой струной, на которой трепетал мир. Он был ладонями, в которых бабочка-мир складывала крылья.
Тропинка под ногами Серого вильнула в сторону, уходя прочь от часовни.
Старая, как мир, игра. Старая, как мир, уловка.

Оказавшись вместо часовни в дальнем углу кладбища, Оскар даже не стал удивляться. Фокусы пространства, фокусы местного обитателя, которого, наверное, можно условно назвать хозяином этого места. Впрочем, возможно и то, что Оскар сам слишком глубоко погрузился в думы и по рассеянности не туда свернул.
Одуряюще пахли каллы и ночные лилии, тихонько покачиваясь на длинных стебельках. На высокой гранитной тумбе танцевала девушка, вырезанная из белого мрамора с таким искусством, что казалась живой, заключённой в одном застывшем мгновении. Девушка стояла на носках, подняв к ночному небу тонкие руки и чуть повернув голову к Оскару, точно безмолвно спрашивала: "Ну, как у меня получается?" На её лице застыла даже не улыбка, а только обещание её - чуть приподнятые уголки губ и лёгкие ямочки на бледных щеках.
"Лила", - прочёл Оскар высеченную на граните надпись, - "Танцую - значит живу".
Он постоял несколько минут рядом с памятником, потом положил к ногам танцовщицы белую розу и двинулся дальше.

Тропа вильнула снова. В этом не было особенного смысла, но было занятно, и Клетка не мог отказать себе в удовольствии. Обычно растворенный в окружающем мире, пропускающий его через себя, как воду, сейчас он сосредоточился сам в себе и это было приятно.
Маленькая девочка сидела, обняв руками большой шар, и склонив на него голову. Замысловатая прическа собирала волосы в подобие короны, шейка казалось прозрачной, а тоненькие ручки такими нежными, что только прикоснувшись к ним, можно было ждать, что они переломятся. Девочка была мраморной, но в темноте это было почти незаметно. Казалось, что сейчас она пошевелится, вздохнет, погладит шар по поблескивающему боку, ахнет и спрячется от приближающегося мужчины...
"Яни" - было коротко написано на шаре. Никакой эпитафии не было.

В тёмной кроне раскидистой ивы прямо над головой Оскара самозабвенно заливался невидимый в темноте соловей. Маленький ночной певец выводил замысловатые трели и наполнял прозрачную темноту такими сладкими переливами, что от них начинало щемить сердце, а на глаза сами собой наворачивались слёзы. Мраморная девочка Яни молча слушала, Оскар слушал тоже, сейчас сам мало чем отличаясь от каменной статуи.

В замершем безмолвии Клетка тоже слышал соловья. Но там, где для существа с другим восприятием, это было естественно, ему приходилось сосредотачиваться, чтобы уловить звук.
Из высокой травы, в которой сидела девочка с шаром, вышел большой рыжий кот. Глянул презрительно на замершего бессмертного - а кот, по дару своих предков, прекрасно отличал таких от человеков - и зашагал прочь по тропинке, трубно подняв хвост.

Оскар знал, что за ним наблюдают. Для того, чтобы почувствовать присутствие Алого, даже не нужно было переводить своё восприятие на уровень сияющих нитей. Дух другого бессмертного пребывал в кладбищенском ветерке, напоенном ароматами цветов. В колебании травинок на могилах. В сиянии белого гравия на дорожках, превращённых лунным светом в ручейки серебра.
Оскар знал, что может сделать шаг - и оказаться прямо у дверей часовни. Но это было бы невежливо, почти как вломиться без стука в чужой дом и усесться за стол без приглашения.
- Алый, - тихо позвал он, голосом и мыслями, - Я пришёл навестить тебя. Ты откроешь путь, или же мне лучше прийти в другой раз?

Клетка не стал отвечать.
Просто замкнул тропы таким образом, чтобы, шагнув на любую из них, можно было выйти к часовне.
Чего-то подобного он и добивался. Интерес. Что сделает Серый, когда поймет, что его не пропускают.

Оскар кивнул, молча благодаря за оказанную любезность, и ступил на тропинку, коснувшись напоследок плеча Яни - лёгким, почти неуловимым движением. На ощупь мрамор оказался странно тёплым, будто нагретый солнцем.
Часовня бесшумно распахнула двери, едва Оскар успел дотронуться до створок. Жёлтые огоньки свечей затрепетали на сквозняке, по стенам и потоку заплясали неровные клочковатые тени.

Скорбный лик Мадонны взглянул на вошедшего серьезно и строго. Сквозь витражи просачивался по капле лунный свет, ряды скамеек пустовали, раскрашенные неровными разноцветными пятнами. Маленький орган дремал, поблескивая трубами. В воздухе витал слабый запах благовоний - не душный, а едва уловимый, нежный.
Казалось, что священник всего лишь вышел на минуту, умыться или подышать воздухом на крыльце, и сейчас войдет, возденет руки, провозгласит что-нибудь чеканное, твердое, латинское, огнем обжигающее грешников...
Двери закрылись у вошедшего за спиной.

- Здравствуй, Алый, - Оскар кивнул, приветствуя невидимого хозяина, потом окинул долгим взглядом внутреннее убранство святилища и вдруг неожиданно для себя задал вопрос, которого раньше не собирался задавать:
- А почему ты поселился именно здесь?
С точки зрения христиан они с Клеткой, как, впрочем, и другие Бессмертные, - были проклятыми демонами. Людям свойственно навешивать ярлык безусловного зла на то, что они не в силах понять. Они умудрились уничтожить даже своего собственного Бога.

- Разве был выбор? - говорили из темноты и казалось, что говорит сама темнота. - Город так вырос.
До этого момента он и не думал о своей обскуре. Принимал, как должное - как лес, как море, которое было до леса, как пустыню, которая была до моря.
И обскура ему нравилась. Со свечами, с витражами, с органом...
Вспомнив про него, он побудил блестящие трубы тихонько вздохнуть на несколько мелодичных нот.

Оскар присел на крайнюю скамейку, провел ладонью по рыжим макушкам свечных огоньков - кожу защекотало теплом. Лицо маленького Спасителя на иконе скрывалось в тени, отчётливо виднелись только крохотные детские руки, обнимающие мать. Неизвестному художнику удалось с помощью охры, киновари и ляпис-лазури передать удивительное сочетание тёплой нежности с безграничной силой. Дитя отнюдь не искало защиты в объятиях матери - наоборот, это оно стремилось защитить её.
- Ты не можешь выйти отсюда?.. - полувопрос, полуутверждение.
Разговаривать, не имея возможности видеть глаза собеседника, было не слишком приятно, но просить Алого показаться Оскар не стал. Захочет - выйдет сам.

- Мне пришлось бы отрастить ноги, - послышался тихий смешок, скрипнула костяная цепь, крепившая клетку к потолку. Он не стал уточнять, не может он это сделать или не хочет. Предоставил Серому додумывать самому. Благо у всех, спешащих жить, с этим не было проблем.
Он был вечностью, седой, застывшей, которая и есть мир, которой не обязательно мерить мир шагами, чтобы быть им.
Серый же стремился уподобиться бабочкам-однодневкам, жалея их, и вполне преуспевал в этом, с каждый днем ослабевая.
Орган вздохнул и принялся тихонько напевать старую колыбельную. Клавиши на клавиатуре шевелились сами по себе.

Оскар откинулся на деревянную, пахнущую старым лаком, спинку скамьи. Прикрыл ресницы, отсекая цветные лужицы лунного света, и всполохи тонких восковых свечек, похожих на капельки солнца, и пляшущие в углах чернильные кляксы, и лицо женщины, которая смотрела на Оскара со скорбным укором, точно обвиняя его в том, что уже случилось и в том, чего ещё не случилось.
- Как считаешь, из меня мог бы получиться хороший отец? - спросил он то ли у Алого, то ли у цветного узора на внутренней стороне собственных век. Он видел варианты будущего, не мог перестать видеть. И от этого зрелища порой кровь стыла в жилах, а сердце рвалось на части. Но лицо оставалось спокойным, лишь чуточку печальным, как обычно.

- Ради этого ты шел сюда?
Он даже удивился немного - подобные вопросы задают, когда болят и не знают ответа, а не когда хотят его знать. Подобные вопросы подобны недугу. Подобные вопросы сродни всплеску Лазури.
На его вкус в Сером её было слишком много.
- Все равно каким, отцом ты будешь. Станешь хорошим. Станешь плохим. Зависит от тебя.
Он знал, что под опущенными веками Серого переливается будущее - звонкое, зыбкое, выцветшее. Он тоже видел это будущее, скорее всего, даже отчетливее.
В том, что он видел, было много снега.

Оскар открыл глаза и встал.
- Мне жаль девочку, - заявил он, глядя в темноту мимо Алого. То ли притворялся, то ли действительно не видел его причудливый силуэт, - Ей предстоит много боли и много тяжёлых испытаний, а она виновата лишь в том, что ей не повезло очутиться именно в этой сказке. Но я действительно ничем не могу ей помочь.

Он только тихо рассмеялся.
Причудливые, переплетенные внутри самих себя, люди. Они привлекали его. Наблюдать их. Пить их. Говорить с ними.
Но любить их...
Он вряд ли знал по-настоящему, что это значит.

@темы: Город, Междуглавие