Некия
Глава 30.
В которой празднуют день рождения Джека Ингвера, но подарков не дарят, скорее, наоборот.




В ту ночь Оскар так и не смог заснуть - им овладела тупая, бессонная усталость, когда мысли становятся тяжёлыми, а воздух кажется слишком густым и душным. Он сидел на полу, откинув голову на постель, смотрел, как медленно движется в ночном небе больная красноватая луна и слушал спокойное дыхание спящей невесты. Время от времени ему начинало чудиться, что этого тихого, равномерного звука больше не слышно, и тогда замирало его собственное сердце, отказываясь биться. Потом луна ушла, он смотрел в клубящуюся за окном темноту сухими воспалёнными глазами, а минуты текли чересчур долго.
Через подоконник перемахнул белый полупрозрачный зверь, оказавшийся кошкой, бесшумно приземлился на лапы и негромко, вопросительно мурлыкнул.
Оскар хотел погладить кошку, но не смог пошевелиться и тогда понял, что всё-таки спит.

За окном занимался рассвет, серый, как его крылья.

Вороне спалось так себе - видимо, переживания ушедшего дня плясали по нервам и никак не желали угомониться. Снились зеркала, проламывающиеся, как лед, темная вода, от которой сводило зубы. Снились черные тени, смыкающиеся вокруг, рыжие огоньки в глубине, мерцающие, как свечи. Это не были кошмары - никакого страха, никакого ощущения сковывающего ужаса - скорее продолжение дневного темпа, из которого мозг все не хотел выбраться.
Под конец Ворона увидела себя саму, отчего-то навзрыд рыдающую, встрепанную и с короткими волосами и провалилась спиной вперед в воздух, который за ней сомкнулся.
Вдохнула - и проснулась.
Тень лежала на кровати, укрывая её, вместо одеяла, во сне сброшенного на пол. В окно просачивались невнятного цвета сумерки, знаменующие приближение солнца. Ворона потянулась, сбрасывая неохотно отползшую тень, зевнула и позвала Дезмонда.
Не услышала отклика. Немного огорчилась.
Солнечный оптимизм ей бы не помешал. А заодно кофе и какая-нибудь яичница. В конце концов, спать ей уже совершенно не хотелось, что было по-своему удивительно.
Впрочем, кофе и яичницу она вполне могла обеспечить себе сама. И все шло хорошо, пока, вставая, она, не до конца проснувшись, не наступила на Воки, почему-то спящего тут же на полу.

Оскар дёрнулся и взвился вверх, опрокинув Ворону, но в последний момент сообразил, что к чему, и успел подхватить её до того, как она соприкоснулась с твёрдыми досками пола.
- С добрым утром, девочка.
Он поставил Ворону на ноги и медленно, неохотно разомкнул объятия. Смущённо потёр лицо ладонями - наверняка у него сейчас красные глаза. Не зловеще-огненные, а просто красные, как у плохо выспавшегося человека. Мельком взглянул на пальцы - жутких когтей на них больше не было, беспокоиться на этот счёт не стоило.
А вот раскинувшаяся во всей своей сумрачной красе Теневая сторона за окном Башни вызывала беспокойство, и ещё какое.

Начало дня было многообещающим - Ворона толком не успела ничего понять, зато успела почувствовать холодок где-то в желудке и преисполниться восторга. Сначала роняют, потом ловят - как карусели, только лучше.
- Я иду в священный поход во имя кофе и яичницы, - сообщила она с совершенно серьезным видом и отпихнула ногой тень, которая крутилась у её босых пяток. - Ты со мной, или предпочтешь вернуться в объятия постели и предаться сонной неге вместо помощи и поддержки?
Глаза у неё смеялись. Тень снова попыталась взять ногу приступом, но потерпела поражение.

- Не вижу смысла отправляться в постель без тебя, - Оскар совершенно серьёзно пожал плечами и укоризненно взглянул на тень, вьющуюся у ног Вороны, - Так что смело можешь рассчитывать и на помощь, и на поддержку.

Тень не стала меньше под укоризненным взглядом - напротив, расползлась, расширилась, становясь похожей на зубастую тварь неприятного вида, а потом снова свернулась и прикинулась, что ничего не было. Ворона её выкрутасы проигнорировала - она уже скакала вниз по лестнице, преодолевая по две-три ступеньки за один прыжок.
В комнате осталось только эхо её смеха - кажется, несмотря на раннее утро, настроение у неё улучшилось.

Оскар спустился в кухню десятью минутами позже - умытый, расчёсанный и безукоризненный до кончиков сапог, словно и не было обрывочного скудного сна на полу перед кроватью. Осмотрелся в поисках надоедливой тени - здесь ли?

Тень если и была, то пряталась - всё выглядело абсолютно нормальным. В воздухе витал аромат кофе, на сковородке шкворчала и плевалась яичница с помидорами и сыром. Ворона, такая же растрепанная и такая же торжествующе неумытая, сидела на подоконнике и с явным интересом рассматривала что-то на улице.
Вид у неё был, как у энтомолога, обнаружившего какой-то новый вид бабочки.

- Вижу, с помощью я опоздал, - Оскар покаянно развёл руками и улыбнулся, - Мои поздравления, ты просто специалист по части скоростной кулинарии.
Он подошёл к Вороне и обнял её сзади, заглянув через плечо:
- Интересная картинка?

Картинка и правда была интересной. На Башенной Площади творился бедлам. Словно цыганский табор встал прямо у них под окнами - цокали копытами лошади, расписные повозки плевались надписями вроде "Лучший из лучших, силач Бенволио!" или "Кхамало, мастер зеркал". Бегали толпой такие же растрепанные, как Ворона, дети. Разрывались шутихи, где-то горел огонь. Небо было ещё серым, рассвет ещё толком не явил себя миру, но здесь уже кипела жизнь.
Девушки в расшитых ярких юбках прихорашивались. Мужчины расставляли какой-то реквизит для будущего представления. Ревел вставший на задние лапы медведь - невысокий сухонький старичок махал перед его носом сладкой булкой, успокаивая зверя.
"Метатель ножей", "Человек-ящерица", "Танцовщица на канате" - это был цирк, но при взгляде на него почему-то вспоминалось, как легко смешное становится страшным.
Ворона наблюдала за суетой со слегка удивленным видом.
- Ещё какая, - отозвалась она, откидываясь ему на плечо затылком.

Оскару пришлась не по душе шумная суета балагана, внезапно оказавшегося перед его домом, и он неодобрительно поморщился.
- Возможно, селиться в Часовой башне на центральной площади было не слишком хорошей идеей. Может быть, нам стоит переехать куда-нибудь в более спокойное место?
Он коснулся губами её тёплых, взъерошенных волос. От Вороны пахло кофе и пряностями, и это слегка улучшило его настроение.

Башня была больше, чем просто дом. Это был центр Города, и Ворона решительно покачала головой, щекоча Воки нос волосами. Здесь было хорошо. Здесь был ещё не её дом - она так недавно была здесь, хотя казалось, что вечность - но это место было абсолютно прекрасно. Даже восемь тысяч ступенек, по которым ужасно утомительно было лазать вверх и вниз.
К тому же ей нравилось то, что она видела на площади. Казалось, что она чувствует запах сладкой ваты и жареного мяса, слышит смех и музыку - запинающуюся, ведь музыканты ещё репетировали...
- Зато здесь не соскучишься, - она вывернулась из объятий, спрыгнула на пол. Яичница ещё не подгорала, но в её шкворчании наметилась скрытая угроза.

- С тобой - точно не соскучишься, - рассмеялся Оскар, отворачиваясь от окна, - Как только ты заподозришь, что мне с тобой стало скучновато, ты всегда можешь позвать Дезмонда для целительного эффекта.
Вспомнив о Дезмонде, он снова помрачнел. События вчерашнего утра успели потускнеть и затеряться за всеми прочими, но теперь снова напомнили о себе. Дезмонд Рыбка и Кон вчера отправились в больницу и об их дальнейшей судьбе пока ничего не известно. И ещё Рыбка говорила о Джеке... Как же он мог забыть?

- У меня у самой фантазия есть, - Ворона рассмеялась, и вдруг дернула резинку, выпуская волосы из косы. Встряхнула головой, рассыпая их по плечам, да так и отправилась раскладывать завтрак в тарелки, наливать кофе и выставлять на стол хлеб.
Это было странное, непривычное ощущение - словно она здесь хозяйка или может ею стать.
Если бы ещё настроение в кухне вдруг не изменилось...
- Что-то случилось? - она выставила на стол кофейник и, подобрав под себя ноги, уселась на стуле.

- Да.
Оскар невольно залюбовался ею, позабыв о завтраке. Ему захотелось остановить мгновение, чтобы этот момент остался навсегда - уютная кухня, аппетитные запахи, пятна света на белой скатерти - и она, босоногая, в пушистом облаке волос, как само воплощение весны. Как будто ничего не случилось, как будто никогда ничего не случится, как будто в мире нет никого, кроме них, и всё, что у них есть - эта одна, бесконечно долгая секунда даже не счастья, а только обещания счастья...
Он очнулся, поспешно сел к столу, взял ломтик хлеба, чтобы чем-то занять руки.
- Нужно навестить Джека. Кажется, у него беда.

- Что-то с Кирой? - догадаться было нетрудно - даже она, старавшаяся максимально не вмешиваться в домовые дела, знала, что у Воки с Джеком крайне натянутые отношения. Почему - она уже не помнила, да и не вдавалась в детали, но была абсолютно уверена - даже если бы светловолосый умирал, он бы ни за что не обратился к Воки за помощью. Скорее так и помер бы, в своей гордости и желании остаться чистым.
Какая у Джека слабость, ради которой он готов умирать и убивать?
Верно. Кира. Старая подруга.
Вопрос был закономерен. Ворона взялась за вилку, но помидоры казались слегка поблекшими и потому, прежде, чем проткнуть один из них, она отпила немного кофе. Словно набиралась мужества.

Оскар кивнул. Тоже налил себе кофе, попробовал, покачал головой, всыпал в чашку около четверти сахарницы, размешал и только потом признал напиток годным к употреблению.
- Собираюсь отправиться к нему прямо сейчас... Хотя, по-хорошему, нужно было ещё вчера.
Вчера у него не было возможности, но разве это Джеку объяснишь?

- Я с тобой, - быстро сказала Ворона и принялась за яичницу со внезапной энергией.
Киру она видела только во сне, но была вовсе не против увидеть в реальности. Опять же, возможность помочь...
Помидоры с тарелки исчезали на удивление быстро.

- Конечно.
Взять с собой Ворону следовало по многим причинам. Во-первых, Оскару почему-то до зубовного скрежета не хотелось оставлять её одну в Башне, где шныряют подозрительные тени. Во-вторых, её присутствии есть шанс поговорить с Джеком без членовредительства, а, если повезёт, то и без особой нецензурщины. В-третьих... третью причину он не успел придумать, так как Ворона опустошила свою тарелку со скоростью саранчи и теперь допивала кофе. Вид у неё был крайне решительный, и даже в чем-то оптимистичный.

Оскар терпеливо ждал, рассеянно кроша на скатерть хлебный ломтик и посматривая на её босые ступни.

Кофе кончился быстро - Ворона поднялась, легко и сноровисто смела тарелки со стола в раковину.
Посуду можно было помыть и потом.

Оскар с интересом продолжал за ней наблюдать, и, наконец, поинтересовался дружелюбно:
- Ты так и пойдёшь?

Босиком, конечно, было бы неудобно. Другое дело, что нормальной одежды и обуви Ворона не видела с прошлого утра, кажется.
Только одеяло, плащ... М-да.
- Я без понятия, где искать кроссовки, - легкомысленно пожала она плечами.

Оскар закатил глаза. О, женщины!
- Иди сюда.

Следовало чисто из чувства противоречия сделать что-нибудь глупое, но Вороне было любопытно. Потому она сделала несколько шагов вперед.

Оскар подался навстречу и притянул её за талию. Сотворить одежду было не трудно, один из самых простых фокусов, не требующих даже физического контакта. Так что усаживание Вороны к себе на колени было, пожалуй, излишним, хотя и... ммм... приятным действием. Он медленно провёл ладонью по мягкой коже, как бы намечая контур рубашки... или платья... или во что он там её нарядит, как только перестанет целовать...

Это была провокация - не совсем сознательная, но все же - и она полностью удалась. На самом деле, Ворона осознала, что одежда растворилась ещё позавчера, примерно в тот момент, когда полезла в шкафчик за кофемолкой. Примерно тогда же она поняла, что если откроет дверь - выйдет в гардеробную, где сможет одеться, как принцесса, но точно не станет этого делать.
Потому что ей было интересно. Потому что она почувствовала себя женщиной и внезапно захотела убедиться в своей желанности.
Иногда она думала, что "внезапность" следовало бы взять вторым именем.
А "любопытство" - третьим.
В любом случае, сидеть у Воки на коленях и целовать его - или это он целовал её? Впрочем, неважно - было крайне приятно.
Мягко, словно опасаясь, она провела пальцами по его волосам, погладила шею, коснулась мочки уха.
- А разве нам не надо было к Джеку? - уточнила она в одну из пауз, и тут же потянулась провести губами по бьющейся на шее венке.
Это называлось "девочка осмелела" и "девочку потянуло на эксперименты".

- К Джеку, да, конечно, - пробормотал Оскар, подхватывая Ворону на руки и перетаскивая на кухонный диван, не переставая по пути покрывать поцелуями её шею. Входная дверь заперта? Нет, а и чёрт с ней!
Он уложил Ворону на диван, сам навис сверху, опираясь коленом о подушки. Одна рука погрузилась ей в волосы, другая самыми кончиками пальцев скользнула по груди, зацепив маленький и твёрдый сосок. Дыхание его участилось, кончики волос щекотали Вороне обнажённые плечи.

Спина выгибалась непроизвольно, словно бы даже недоуменно. Тело, непривычное к подобной ласке - первый раз не было больно, зато было катарсично и понять ничего не получилось толком - подрагивало, как натянутая струна, словно не зная, чего ждать. Боль ли это? Удовольствие ли это? Почему так тянет в груди, словно сейчас что-то порвется?
Она слегка подалась вперед, находя губами чужие губы. Пальцы легонько подергивались, словно искали, во что вцепиться, и нашли - загладили темные мягкие волосы, зашарили кончиками по шее.
Тело, пусть непривычное, работало прежде мозга. Сердце, пусть и прерывистое, толкало на поиски.
Если я коснусь губами шеи? Если трону ключицы, проведу по ним языком?

Он подставлял себя под её прикосновения словно под струи журчащего со скалы родника, время от времени ловя губами пальцы как капельки воды. Уже подарившая себя ему, уже зачавшая от него, но по-прежнему невинная, со смутной, только пробуждающейся чувственностью, она ещё не разучилась краснеть, и Оскар непроизвольно прижался лицом к её горящей щеке, словно хотел впитать до капли этот восхитительный румянец смущения. Рука его скользнула на её внутреннюю сторону бедра, туда, где кожа нежнее всего и тонка, как папиросная бумага, осторожно погладила, боясь испугать чересчур нетерпеливым напором.
Сердце билось под тонкой тканью батистовой рубашки часто и отчётливо.
Она приняла его как бессмертного, пусть теперь примет как человека.

Он вздрагивал от каждого прикосновения, едва заметно, словно его дергало слабым электрическим током, и это было до странного приятно. В обычный момент легкое движение пальцев не вызовет такого отклика, и время словно растянулось, позволяя исследовать по-настоящему, медленно гладить, прижиматься губами и тут же отстраняться, как будто боясь обжечься.
Ведь он был - словно огонь, кожа пылала, как в лихорадке, и ей на мгновение показалось, что она сгорит, что руки печет от жара, что на бедро положили пылающее клеймо. Но мгновение ушло, а жар остался.
Только был он приятным и был внутри, и она подалась навстречу, несмело, не до конца понимая, что именно делает. Закусила губу, потому что это было страшно - стеснительно-страшно, как если бы она делала что-то запретное - и одновременно прекраснее всего на свете.
Пальцы пытались справиться с пуговицами на его рубашке, но не справлялись - слишком много было в них жара.

Он ласково накрыл её пальцы своими, унимая дрожь, помогая справиться с неподатливыми петлями. Поднёс её маленькую ладонь к лицу, быстро поцеловал кончики пальцев и направил ниже, поощряя на более откровенные манипуляции с пуговицами на штанах. Другая рука его между тем не теряла времени зря, искусно лаская её между бёдер, с каждым движениям всё сильнее, всё мучительнее разжигая желание.

Рубашка упала - с тихим шелестом соскользнула с плеч, распласталась на полу переливами ткани. Она отметила это краем глаза, но четко - сознание, слегка плывущее, цеплялось за детали, словно стремилось удержаться за них в слишком жарком, плавящемся мире, и не могло. Вот чашка кофе на столе. Вот его волосы - прядь свесилась совсем низко, так, что её можно ухватить губами. Вот твердое под пальцами, под тканью, под пуговицами, которые трудно, но все-таки можно расстегнуть одной рукой.
Ощущение было странным, и она почти не замечала, что двигает бедрами в такт, что спина все гнется, словно стремясь подставить все тело под ласку, что пальцы второй руки уже не перебирают волосы, а крепко держат за них.
Осторожно, будет боясь сделать больно, она погладила.

Он со свистом втянул воздух, запрокинув голову, по телу прошла судорога - словно и впрямь от боли. Странно конечно, что человеческое тело одинаково реагирует на совершенно полярные ощущения. Смеётся от смущения, плачет от радости, стонет от... от наслаждения. Рука его снова нырнула вниз, мягко сжала её пальцы, подсказывая, как действовать, как влиться в ритм, и всё это - не прекращая ответной ласки, ведь когда под тобой так податливо, так доверчиво выгибаются, безмолвно прося ещё и ещё - останавливаться попросту преступно.

Это оказалось просто - пальцы сами уловили нужный темп, сами подхватили, задвигались, то расслабляясь, то сжимаясь, как будто ничего естественнее просто не могло существовать.
Конечно, это был не катарсис. Не ощущение всего мира в груди, вселенной, заполняющей все существо. Это было иное - более земное, более понятное, более простое. Лишь часть жизни и её цикла. Но такая часть, вмещая которую хотелось стонать от удовольствия.
Дыхание застревало, прерывистое и жаркое. Язык проходился по губам.
И странный звук - не стон, скорее короткое всхлипывание - прорвался вдруг.
Казалось, что это не закончится никогда.

Он понял без слов - слова не нужны на том уровне, когда тела разговаривают друг с другом на том языке, который существовал задолго до того, как люди придумали общаться с помощью звуков. И замер, чуть отстраняясь, провоцируя её на жалобный, умоляющий и вряд ли осознанный стон. Блеснули бритвенно-острые зубы - он улыбался, и в этой улыбке смешались разом жестокость и нежность.
Продолжить?
Или остановиться?

Нужно было просить - это билось в его глазах, немой приказ, который требовал слова, стона, чего-то, что было бы близко мольбе. Но вместо того, чтобы дать сорваться просьбе - продолжай, это не должно прерываться, пожалуйста, продолжай - она подалась вперед, выгибаясь ещё больше, опираясь на подрагивающие лопатки, и притянула его к себе.
Требовательно - возможно, слишком требовательно и от этого щеки заливались алым - но жар толкал, подсказывал, что делать, и она уже целовала его, уже притиралась бедрами, не умоляя о продолжении, но вынуждая продолжать.

Что ж, это была тоже своего рода мольба. Или ему легче просто убедить себя в этом?
Поэтому он с жаром продолжил, хотя где-то на краешке одного из сознаний и билась неприятная мысль, что на сей раз не он взял, а его взяли.

А она точно не думала, кто кого взял. Да и вообще уже не думала, потому что мысли расплавились от жара, растеклись чистым удовольствием, стали покалыванием в кончиках пальцев, тянущей тяжестью внизу живота, сухостью на губах, приоткрытых, жаждущих.
Это не было похоже на первый раз. Это было вообще ни на что не похоже.

Сердце.
Оно стучало о грудную клетку так, что было больно - вот-вот проломит рёбра и вырвется наружу.
Быстрее. Быстрее. Быстрее. Мир вокруг расплылся, растёкся водяной тушью по тонкой рисовой бумаге.
Валькиер из прошлого, Джаббервок из настоящего, Осколок Света из будущего подняли головы и переместили внимание на эту крохотную точку в Бесконечности.
Он всё-таки не выдержал, и на пике экстаза распахнулись крылья, кожа поросла бесцветными перьями, а из запрокинутого горла вырвался пронзительный крик - не птичий, и не человечий.
И там, где их тела соединялись, словно бы раскрылся цветок с тысячью лепестками, а из него рванулись на волю сотни синих бабочек, заполняя Башню, так, что даже воздух в ней стал василькового цвета.

Жар достиг пика - и выплеснулся. Тело словно свело судорогой на мгновение, перед глазами потемнело. Пальцы - одна рука в его волосах, другая на плече - инстинктивно сжались, должно быть, причиняя боль.
Это длилось недолго. Но когда это длилось, казалось, что кто-то спрессовал вечность и засунул его в один миг.
Когда жар ослаб так, что дышать снова стало возможно, она выдохнула и медленно, словно извиняясь, разжала пальцы.

Обратно перья втягивались куда медленнее, кожа на лопатках слегка зудела как крапивный ожог.
Он лежал на боку, прижав ухо к её животу и вслушивался, закрыв глаза, затаив дыхание.

Там что-то звенело - словно далекая музыка ветра. Но был этот звук так короток и мимлётен, что его можно было и вовсе не услышать.

***


Спустя несколько минут они уже стояли на пороге Башни, оба полностью одетые, словно невидимый редактор отхватил кусок жизненной плёнки монтажными ножницами. Оскар выглядел задумчивым и слегка смущённым, во всяком случае лёгкий румянец на скулах обычно был ему не присущ.
Пёстрый балаган навалился сразу - звуками, запахами, непривычным для Башенной площади лихорадочным оживлением.

Это было уже не то раннее утро, которое Ворона наблюдала из окна. Исчезла некая суетливость, суматошность и скованность. Исчезла странная робость, которую можно было разглядеть, только если приглядываться - то в критическом взгляде в зеркало юной девушки, готовящейся к выступлению, то в сорвавшейся из-под пальцев музыканта неловкой ноте, то в неуверенной улыбке старика, готовящего яркие шарики...
Сейчас цирк был неуловимо иным - уверенным, плещущим жизнью и какой-то первобытной радостью.
Горели костры - запах жарящегося мяса защекотал ноздри. Двое парней неспешно натягивали тонкую леску на двух опорах. Медведь, успокоенный булкой, приплясывал на месте в смешной розовой юбочке и две женщины - ранние пташки, выбравшиеся за свежими булочками или свежайшей рыбой на рынок - опасливо наблюдали за зверем под пронзительные по-птичьи уговоры дрессировщика, который предлагал им погладить медвежий нос.
Прошел мимо человек, расписанный татуировками, по лицу которого ползали скорпионы и змеи. Пробежала девушка-лилипутка, неся в руках большущую довольную крысу.
Ворона, в первый миг растерявшаяся, покосилась на Воки и взяла его за руку.

Оскар чуть сжал её пальцы:
- Милая, давай не будем ввязываться в это приключение прямо сейчас. Мне действительно необходимо как можно скорее повидать Джека.

Вообще-то она и не собиралась никуда ввязываться - просто хотела подчеркнуть свое присутствие рядом. а потому решительно кивнула - о`кей, не будем.

Площадь они обошли по краешку, ухитрившись столкнуться по дороге только с одним немолодым жонглёром в полосатом трико. Артист выронил ворох разноцветных мячиков - те раскатились по брусчатке пёстрыми клубками - но возмущаться не стал, а почтительно приподнял перед Вороной потёртую фетровую шляпу и дружески подмигнул Оскару, украдкой показывая ему оттопыренный большой палец. Под глазом у жонглёра красовался несвежий синяк.

Ворона сунулась было подбирать мячики, но жонглер так ловко и быстро собрал все, что ей просто не нашлось дела. Поэтому пришлось чинно улыбнуться в ответ на шляпу и не менее чинно прошествовать мимо.
К Джеку так к Джеку. Хотя яркий оранжевый мячик так её и манил.

Они свернули в узкий сумрачный переулок, прошли с десяток метров, а потом Оскар зачем-то нырнул в неприметную подворотню, которая вывела их на залитый солнцем проспект. Вдоль чистенькой улицы тянулась вереница разнообразных магазинчиков.
Пахло утром - чистейшим утром, хотя за то время, что они шли, Ворона успела усомниться, что над Городом и правда утро. Серый рассвет особенно не разгорелся. Тучи затягивали небо, отчего все казалось погруженным в какие-то сумерки. Тем удивительнее было, пройдя через двор, вдруг оказаться словно в другом мире.
Здесь все было немножко иным. Ворона принюхалась и блаженно улыбнулась - она была слишком легкомысленна, чтобы долго тревожиться о проблемах, пока проблемы не предстали перед нею во всей красе.

Оскар отыскал вывеску с надписью: "Продуктовая лавка Моррисона" и распахнул дверь, пропуская Ворону вперёд. Звякнул колокольчик, из глубины магазина донёсся запах молотого кофе и свежеиспечённого хлеба.
- Добро пожаловать в моё скромное бакалейно-овощное царство! - за стойкой вытирал полотенцем руки румяный толстяк с пышными усами и в белоснежном фартуке, - Чем могу служить в это прекрасное утро? Буквально только что мне завезли восхитительно свежую ветчину. Нежная, прям как розовый лепесток, тает буквально во рту! - продавец даже причмокнул от удовольствия и, блаженно прикрыв глаза, поцеловал кончики пальцев, иллюстрируя первоклассность своего товара.
- Благодарю вас, - Оскар приветливо улыбнулся, - Нам нужен набор для сытного завтрака.
- Для вас и вашей очаровательной спутницы? - уточнил толстяк.
- Для сурового мужчины, продолжительное время лишённого женского тепла и нежной заботы.

Ворона понадеялась, что Воки не собирается кормить Джека насильно - и что задобрить его едой хорошая мысль - и принялась с энтузиазмом оглядываться. Город она ещё толком не видела - господи, да по её представлениям она приехала меньше, чем неделю назад - и все было ей интересно. И цветы на окнах, и картина с серебристой лисой на стене, и колокольчики над дверью, и сам усатый хозяин, который казался просто сошедшим со страниц какой-нибудь книжки - в них всегда так рисуют лавочников.

- Я вас понял, - торговец кивнул, вынул из-под прилавка объёмистый пакет из плотной коричневой бумаги и принялся с очень деловым видом сновать по лавке, наполняя его. Продукты, разделочные ножи, упаковочная бумага и гирьки для весов мелькали в его проворных крепких руках с удивительной скоростью. Солидный ломоть розовой, с мраморными прожилками ветчины. Кусок ярко-жёлтого сыра со слезой. Масло. Целый каравай пшеничного хлеба с хрустящей корочкой. Дюжина яиц. Кофе. Сахар. Сливки. Несколько апельсинов.
- Готово! - он перевязал пакет верёвочкой, поставил его на прилавок перед Оскаром и довольно ухмыльнулся в усы - такие же пшеничные, как хлебный каравай.
Оскар благодарно улыбнулся:
- К сожалению, у меня при себе нет денег. Вы не возражаете, господин Моррисон, если я расплачусь в следующий раз?
- О чём разговор, господин часовой мастер! - Моррисон сделал круглые глаза, - Разумеется, я не возражаю, заходите, когда вам будет удобно.
- Благодарю вас, - Оскар сунул руку в карман и протянул торговцу изящные карманные часы на цепочке, - Кстати, ваш хронометр готов.
- Ах! Неужели? - Моррисон благоговейно приоткрыл тонкую золотую крышку и полюбовался на ход стрелки, а потом осторожно приложил часы к уху и расплылся в широкой улыбке, - Больше никаких хрипов! Вы просто волшебник, господин Джаббервоки!
- Ну что вы, не стоит преувеличивать, - Оскар забрал пакет и слегка поклонился, - Рад был вас повидать. Ещё раз спасибо.
- На здоровье, пожалуйста, - Моррисон всё не мог оторвать глаз от хронометра, - Приятного аппетита суровому господину и скорейшего ему обретения женского общества.

Следить за мистером Моррисоном было приятно, видно было, что человек любит своё дело и отточил его аспекты до тонкости. Как режет, как собирает - каждое место явно находится по памяти - как легко перевязывает все веревочкой.
Ворона улыбалась, наблюдая за ним, не отпуская руки Воки.
По большому счету она была всего лишь декорацией. По крайней мере, пока.

- Смотри-ка, - заметил Оскар, когда они с Вороной вышли обратно на улицу, - Всего второй день весны, а они уже живут так, словно никакой зимы и в помине не было.Через пару недель о ней будут вспоминать как о каком-то смутном сне.

- Может быть, пока мы плавали на корабле, они спали, и видели, что живут обычной жизнью, - глубокомысленно ответила Ворона и улыбнулась. - Вот и не заметили толком ничего.
Неподалеку, в залитом солнцем переулке, три девочки прыгали по расчерченным классикам, пуская перед собой яркий белый камешек.

- Может быть... - Оскар вздохнул и молчал некоторое время, пока они снова сворачивали со светлой стороны на теневую, пока шли несколько кварталов по Змеиной улочке, прозванной так за то, что она прихотливо извивалась, образуя порой немыслимые петли. После солнечного неба светлой стороны тут казалось ещё темнее, словно внезапно наступил вечер. Попав в Город, Джек оказался на теневой стороне - или, вернее, теневая сторона образовалась вокруг Джека и Киры. А он нечего не сделал, чтобы это предотвратить. Не смог. Или просто не захотел как следует постараться?
Вот и нужный дом, когда-то довольно уютный, а сейчас выглядящий так сиротливо и заброшено, словно в нём уже давно никто не жил. Мутные тёмные стёкла окон слепо и недобро таращились на пришельцев.

Это было похоже на то место, по которому они шли перед зимой. Низко нависающее небо. Неприязненные человеческие взгляды. Грязь и мусор на мостовых. Ворона перепрыгнула лужу чего-то, происхождение чего ей совсем не хотелось бы узнать и решила, что всё-таки стоит уточнить:
- Это все тот же Город?
У неё уже начинали зарождаться смутные сомнения.

- Тот же Город... - туманно повторил Оскар, поднимаясь на крыльцо, - И не тот же. Лицевая сторона и изнанка, живое воплощение вселенского принципа двойственности... Странно, но я рад, что ты снова задаёшь вопросы.
В одной руке у него был пакет со снедью, за другую держалась Ворона, так что Оскару пришлось постучать ногой. Несколько гулких ударов подхватило коридорное эхо и унесло куда-то в глубины дома.
Им никто не ответил.

- А название у этого места есть?
Вороне здесь не особо нравилось, но, с другой стороны - если это тоже Город, он точно заслуживает внимания и нужно как следует разобраться.
Подождав немного - даже больше, чем нужно было бы хозяину, чтобы спуститься с чердака на инвалидной коляске - она тоже постучала. Не так гулко, зато ритмично.

- Это не совсем место, скорее, состояние. Тьма и свет разделились в Городе как масло и вода в одном сосуде.
Дверь по-прежнему никто не открывал и тогда Оскар попросту выбил замок, хотя со стороны могло показаться, что он всего лишь энергично толкнул дверь. Изнутри потянуло затхлым, застоявшимся духом склепа. Оскар нахмурился тревожно и озабоченно:
- Это теневая сторона.
Они вошли внутрь.

Пахло так, словно в этом месте давно уже никто не жил. Оставленным жилищем - пылью, плесенью, спертым воздухом. Ворона прикрыла дверь - закрываться она не желала - прищурилась, давая глазам привыкнуть к сумраку.
Не смотря на то, что снаружи было не особенно светло, внутри было ещё хуже.

- Не нравится мне это, - пробормотал Оскар, ставя пакет на первую подвернувшуюся тумбочку, - Очень не нравится.
Он потянул носом, как принюхивающийся пёс, и с сожалением покачал головой. Здесь пахло отчаяньем и болью , пахло застарелой, выедающей душу тоской, пустившей здесь корни давным-давно.
- Надеюсь, я не опоздал, - Оскар ступил на ведущую наверх лестницу и та по-старчески жалобно заскрипела.

Ворона последовала за ним не сразу - вместо этого мелькнула по коридору, открыла первое попавшееся окно в пыльной, явно нежилой комнате, и только после этого вернулась к лестнице.
Ступать она старалась тихо - скрип под ногами был отчетливо неприятен, словно лестнице было больно от того, что на неё наступают.

Спальня оказалась единственным местом, куда не добрались ещё сырость и резкий запах плесени, но густой слой пыли на мебели красноречиво свидетельствовал о том, что про уборку здесь давно забыли.
Кира мирно спала, раскинув руки как младенец, волосы рыжим шёлком разметались по подушке. На её щеках горел нежный румянец, грудь тихонько поднималась и опускалась, на губах блуждала лёгкая счастливая улыбка. При одном взгляде на неё становилось ясно, что Кира видит во сне что-то очень увлекательное.
Джек в измятой, явно несвежей одежде, лежал рядом, на самом краю постели, словно боясь придвинуться ближе. В противоположность Кире, Джек выглядел бледным, измождённым и постаревшим. Щёки его ввалились, на губах запеклась восковая корка. Волосы свалялись в неопрятный ком цвета грязной соломы. Он выглядел так, словно не спал неделю и сейчас уснул мёртвым сном, едва коснувшись головой подушки.
Оскар встал у изголовья кровати, склонился над лицами спящих, как бы всматриваясь в них. Вот только глаза его были полузакрыты, а уголок рта нервно подёргивался.

Во сне они были другими - монстр и его девочка, Джокер и Харли Квин - и Ворона вдруг испытала к Джеку острую жалость. В Доме она опасалась его. Слишком непредсказуемый, слишком опасный, почти противоположность легкомысленному веселому Дезмонду, а противоположности или притягиваются со страшной силой, или отталкиваются с ещё большей.
Здесь и сейчас же он был изможден. Изгрызен горем и выглядел немногим лучше мертвеца.
Там, во сне Киры, его не было. Было то, что она желала в нем видеть, что любила в нем - и глядя на него, свернувшегося рядом с ней, как больной пес, Ворона вдруг поняла, что ей не нужен был этот настоящий Джек.
И если его сон был тяжелым забытьем измученного человека, то её - приятной грезой, которую она не желала оставить.
- Она не просыпается? - спросила Ворона шепотом, словно боясь потревожить спящих и помешать Воки. Спросила скорее у самой себя и ответила сама себе: - Она не просыпается второй день.
Если бы здесь был Дезмонд, он бы вспомнил сказку о Спящей Красавице.

Оскар открыл глаза.
- Интересно, - медленно проговорил он безо всякого выражения, - Знаешь, девочка, а ведь она убивает его. И делает это уже довольно давно. Не припомню, чтобы сталкивался с подобным. Чтобы люди так... хочешь сама посмотреть?

Словами она отвечать не стала - просто кивнула.

Оскар взял Ворону за руку и, чуть помедлив, коснулся её ладонью джекова лба. Тот нервно вздрогнул, но не проснулся. Другую ладонь Оскар положил на лоб Киры и, встав рядом с Вороной, закрыл ей ладонями глаза.
Сначала было просто темно, но потом темнота запестрела яркими точками, точки сложились в смутные, расплывчатые пятна, пятна постепенно уплотнились и обрели чёткость.

Мужчина со шрамами на лице кружит хохочущую девочку в танце, она не поспевает за его шагом из-за разницы в росте, тогда он просто подхватывает её на руки, продолжая двигаться под музыку, полы фиолетового пальто развеваются на поворотах, а девочка обвивает руками его шею и прижимается лбом ко лбу:
- Ты же никогда не оставишь, меня, Джек? - звучит в голове Вороны звонкий требовательный голосок, - Поклянись, что никогда не оставишь!
- Клянусь, - серьёзно отвечает он, - Я буду с тобой. Всегда. Пока я жив.


Музыка стала тише, потом ушла совсем, а картинка потеряла чёткость и расплылась перед глазами. Теперь Ворона снова видела комнату, мебель, кровать и спящих на ней, и это было странно, потому что Оскар всё ещё не отнял ладоней от её лица. Она каким-то образом продолжала видеть сквозь его руки - и замечала больше, чем можно было заметить человеческими глазами. Например, Джека и Киру окружало сияние. Её - яркое, красно-оранжевое, его - тусклое, болезненно дрожащее, сходящее на "нет". А ещё горло Джека охватывала широкая тёмная петля, она пульсировала, как живая, в такт ударам его сердца, и медленно, но неотвратимо сжималась всё туже.

- Он сказал: "Пока я жив", - прошептал Оскар, - Теперь она его не отпустит до самой его смерти. Это не любовь, девочка. Это что-то куда более страшное.

- Но она не маг, - Ворона едва шевелила губами, словно боялась спугнуть видение. - Не ведьма. Не из твоей Семьи. Почему одна фраза так подействовала?
Пальцы у неё слегка дрожали. Лоб Джека - чуть влажный, холодный, словно температура у него упала до тридцати пяти. Лоб Киры - теплый, кожа нежная и абсолютно здоровая.
Почему-то ей было страшно.

Оскар невесело усмехнулся:
- Слово, данное в Доме, держит покрепче стальных кандалов. А, кроме того, она...
Улыбка Киры выцвела, превращаясь в кривую недобрую ухмылку, а в чертах лица явственно обозначилось что-то резкое, что-то хищно-птичье, даже нос как будто стал острее и загнулся крючком. Вороне болезненно кольнуло ладонь, словно ударило электрическим током.

Рука отдернулась. Ворона ойкнула и прижала её к губам. В голове у неё автоматически начали прокручиваться события Дома - то, что она помнила. Вроде бы она никому клятв не давала и не обещала толком ничего...
- Это ты так сделал или Дом получился сам? - спросила она, проходясь языком по обожженным пальцам и взглянула на Джека с ещё большим сочувствием.
Наверное, инстинктивно чувствуя возможность чего-то похожего, она старалась ничего не обещать.

Как только Ворона отдёрнула руку, видение тут же пропало, и Кира вновь стала просто спящей девочкой, похожей на хорошенькую куклу.
Оскар нахмурился:
- Теперь-то не всё ли равно, кто это сделал? Кира - девочка-ловушка, но Джек по своей воле шагнул в эту пропасть. Хотя, честное слово, лучше бы она сразу вогнала ему в сердце столовый нож. Это куда более приятная участь, нежели быть выпитым... Стервятником.
Его голос чуть дрогнул в конце фразы, словно Оскару было трудно произнести это имя.

- Ты сможешь им помочь?
Прогресс наблюдался - Ворона уже не спрашивала, сможет ли помочь она. Знала, что нет.

Оскар нашёл взглядом кресло и уселся в него, мало заботясь о взвившемся в воздух пыльном столбе:
- Как помочь? Разбудить Киру? Очевидно, что она не желает этого. Кроме того, я не властен над её судьбой, за неё отвечает Чёрный. Спасти Джека от смерти? Это возможно... Вопрос только в том - стоит ли?

Стоило, наверное, удивиться. Стоило, наверное, почувствовать возмущение. Но несмотря на то, что Ворона не слишком хорошо знала бессмертных, она уже успела понять, что мерки морали к ним неприменимы, а вещать им о ценности каждой жизни бесполезно.
Даже если речь о Воки - а, можно подумать, она видела много других.
- Не стоит, потому что он не желает этого или почему-то ещё?
Она так и стояла - одна рука у губ, вторая у Джека на лбу. Как будто боялась его отпустить.

Оскар пожал плечами:
- Я бы предложил разбудить его самого и спросить, но, полагаю, в таком состоянии он уже мало что может желать. А принимать решения такого рода за других - весьма неприятная ответственность. Но если ты захочешь, чтобы я его вернул, - он подчеркнул интонацией слово "ты", - Я сделаю это.
Вмешательство в человеческую судьбу - штука тонкая, порой опасная. Без личной заинтересованности дело заранее обречено на провал, поэтому Оскару необходим хотя бы формальный повод для вторжения в... служебные системы мира.
- Но тогда Джек будет тебе должен, чему он вряд ли обрадуется, когда узнает. Ты готова стать кредитором, девочка?

- Он сможет пойти к первому же мосту и сброситься с него, разве не так? Если жизнь будет ему ненавистна, - она говорила словно сама с собой, едва шевеля губами за ладонью. - Он сможет дать мне по уху и сказать, что не хотел, чтобы его спасали. Он сможет сделать любой выбор, какой захочет... Но это - это не выбор.
Она не смогла бы объяснить, почему не хочет, чтобы Джек спокойно умер, не просыпаясь. Не смогла бы придумать ни одной причины, которая кому-нибудь понравилась бы. Но что-то толкало изнутри, подначивало, требовало.
Никто не должен умирать, если этого можно избежать.
- Сделай это.
Спасительница всея - невесело хмыкнула она про себя, подражая Дезмонду.

- Хорошо, - кивнул Оскар, - Ты озвучила намерение его спасти, значит, первое условие выполнено. Остаётся ещё два. Второе условие - дождаться вечера. Мне необходим лунный свет. Третье - Оскар сделал паузу, глядя Вороне в лицо. Его глаза поблёскивали в неясном сумеречном свете комнаты, - После того, как дело будет сделано, нам придётся избавиться... от Киры. Если она останется здесь, ничего не выйдет.
Он говорил сухо, коротко и по-деловому, словно речь шла о предметах, а не о живых людях.

- Убить или?.. - вопрос был на самом деле страшный, но Вороне удалось не дрогнуть голосом.

Оскар поглядел на Ворону заинтересованно:
- А что, ты готова пойти на это, если потребуется? - очень мягко спросил он и чуть улыбнулся.

Пожать плечами было легко. А Вороне всегда нравилось оставлять людям пространство для толкований.

Оскар поднялся из кресла и подошёл к окну.
- И вот со всех сторон к Дому подползает туман, похожий на тысячи серых мышиных спинок... - протянул он, словно передразнивая кого-то, и, обернувшись, подмигнул Вороне, - Ждать, к счастью, осталось недолго, на теневой стороне закат наступает почти сразу же после рассвета.

Найти, чем занять руки в ожидании, оказалось легко. Как-то совершенно автоматически Ворона нашла какую-то тряпку и принялась вытирать пыль со всего, до чего могла дотянуться. Тряпка наверное была некогда предметом гардероба, но сейчас разницы уже не было - все вокруг было седым от пыли и совершенно неузнаваемым.
Пройтись тряпкой по подоконнику. Стряхнуть пыль с полок. Вытряхнуть коврик, устроившийся на полу.
Ворона действовала механически, привычно - иногда на их с Дезмондом долгом пути ей случалось подрабатывать то официанткой, то уборщицей (правда, брали её всегда неохотно и в сомнительные заведения) - стряхнула пыль со штор.
Спящих её манипуляции не тревожили - слишком крепким был их сон. Слишком колдовским.

Тонкий, чахоточный серпик полумесяца вскарабкивался на низкий, тёмный, без единой звёздочки, небосвод медленно и как будто нехотя. Но вот он всё же добрался до вершины , Оскар распахнул оконную раму и впустил в комнату узкий серебристый луч.
- Теперь сядь и веди себя тихо, - велел он Вороне, - И будь готова сделать всё, что я скажу.

Тряпка отправилась за окно - Ворона уже успела выглянуть и понять, что грязнее она улочку не сделает - а Ворона устроилась в кресле, подобрав под себя ноги и сверкая глазами.
Кресло было уже не таким пыльным и она почувствовала мимолетную гордость за это.

Оскар провёл рукой по лунному лучу, словно поглаживал живое существо, а потом сжал его пальцами и вдруг переломил - в комнатке раздался тихий звон, а в руке у Оскара заблестело длинное светлое лезвие. Он взмахнул шпагой - и то ли время замедлило свой ход, то ли воздух вокруг него сгустился до плотности воды, но движения стали плавными и текучими. Звуки улицы, что доносились из открытого окна, стали глуше, а потом пропали совсем, а вот звуки четырёх бьющихся сердец, напротив, стали громкими и отчётливыми.
Бессмертный сделал шаг, другой, он обходил комнату по странной, прихотливой траектории, одновременно чертя в воздухе кончиком шпаги то ли сложные узоры, то ли письмена на неведомом языке. От шпаги тянулся след холодного света, написанное повисало в воздухе, в комнате становилось с каждым движением всё светлее. Сложное движение кисти - и широкий росчерк вверх, почти касаясь потолка, а потом - сразу вниз, не опуская руки, но выгибаясь назад всем телом, чудом сохраняя равновесие в таком положении... Взлетали широкие рукава рубашки, и тёмные волосы струились за ним серым плащом, не торопясь падать вниз. Оскар уже не шёл, а танцевал с очень сосредоточенным лицом - предельно медленно, преодолевая сопротивление упругого, похожего на воду воздуха, но каждое движение было полно нечеловеческой грации.

Это было нечеловечески красиво, и Ворона в своем кресле почти забыла, как дышать. Пальцы, сжимающие подлокотники, побелели, так сильно она за них держалась - словно боялась, что сейчас не выдержит и вскочит.
Что-то звенело внутри. Что-то, натянутое до предела.

Комната выцвела, вылиняла, превратившись в монохромную декорацию. Серебристое кружево становилось всё гуще, всё замысловатее, вокруг уже было светло как днём, но этот свет не утомлял глаза, он только резче обозначил тени, не оставляя никаких полутонов. Оскар постепенно сужал круги, приближаясь к кровати - сверхчёткий рисунок углём на белом глянцевом картоне. Глаза его, широко распахнутые на неподвижном, застывшем точно гипсовая маска лице, сверкали двумя антрацитами.
Тени ожили. Потянулись к нему из углов, из-под кровати, из тел спящих. Десятки жирных чёрных протуберанцев алчно извивались, пытаясь дотянуться и ухватить за ноги, за руки, за шею. На лице бессмертного не дрогнул ни один мускул, только движения стали чуть быстрее, чуть плавнее. Он продолжал чертить магический узор, каждый раз успевая в последний момент уклониться от гибкого тёмного щупальца, обрекая теней хватать раз за разом лишь пустоту.

Звон стал слышен - тихий, на самой грани слуха, текущий одной долгой, бесконечно мучительной нотой.
Ворона сжимала зубы - веря безраздельно, она все равно не могла не вздрагивать, когда очередное щупальце оказывалось к нему слишком близко.

Шаг, шаг, ещё шаг - и Оскар оказался в самом центре мохнатого, отвратительно извивающегося клубка, где было уже некуда отступать, некуда увернуться. И чёрные щупальца разом набросились на него как змеи, почуявшие добычу, жадно впиваясь в тело, буравя кожу, присасываясь, вгрызаясь внутрь. Оскар не отбивался, он был слишком занят, чтобы обращать на них сейчас внимание. Он потянулся, едва не вывихнув плечо, завершая узор - и на излёте вонзил серебряную шпагу прямо в сердце спящего Джека. Брызнула кровь - чёрная и блестящая, густая как нефть. Тени хором взвыли - безмолвно, зло и алчно. Вздулась и опала удавка на шее у Джека - её жертва умирала, отдавая долг, освобождаясь от данного слова.
Кира хрипло вскрикнула и села на постели, не открывая глаз. Выставила перед собой руки, как сомнамбула, перебирая в воздухе пальцами.

Звон оборвался, когда клинок вошел в плоть.
Ворона разжала пальцы - ничего ещё не было кончено, она понимала это прекрасно - и расслабленно скрестила руки на коленях.
Костяшки побаливали. Она слишком сильно стискивала резное дерево подлокотников.

Оскар взялся за эфес обеими руками, лунные руны, начертанные в воздухе, сдвинулись с места и закружились над ним в хороводе. За его спиной, там, где минуту назад находилось открытое окно, распахнулась зияющая воронка, такая же чёрная, как впившиеся в его тело тени-щупальца. Чёрный вихрь вращался с такой скоростью, что движение было почти незаметно глазу, только дрожал густой, как кисель, воздух. Стало трудно дышать.
Кира сползла с постели и теперь стояла у кровати, слегка покачиваясь, по-прежнему вытянув перед собой руки и вяло шевеля пальцами. Лицо у неё почернело и покрылось трупными пятнами, нижняя челюсть бессильно отвисла, вывалился наружу серый распухший язык.
Чёрные змеи вонзились в тело бессмертного ещё глубже, приподнимая его над полом.
Оскар обернул к Вороне неподвижное лицо:
- К порталу. Подтолкни её к порталу. Скорее. Я не смогу его долго удерживать.
Губы его едва шевелились, но голос раздавался у Вороны в голове - чётко и без интонаций.

Она встала. Шатнулась, выровнялась, раскинув руки. Воздух пропускал тело неохотно, словно вода - отталкивал его, словно стремясь не пропустить к кровати. Двигаться приходилось медленно, помогая себе движением ладоней, и всё равно это было тяжело.
Дышать было трудно.
А толчок вышел иным. Воздух как будто раздался в стороны, и получилось слишком сильно. Кира отлетела к порталу спиной вперед - Ворону швырнуло следом за ней, она как будто провалилась, не найдя опоры.

Кира не устояла на ногах и мешком свалилась навзничь, но, не долетев до пола всего нескольких сантиметров, вдруг выпрямилась, вновь принимая вертикальное положение,так, что Ворона по инерции налетела на неё. Кира не обратила на неё никакого внимания, словно никакой Вороны здесь не было. Она двигалась неестественно, неуклюже-гротескно, точно кто-то привязал к рукам и ногам трупа нитки и теперь дёргал за них, управляя телом, как кукольник - марионеткой. Глаза её открылись и уставились на Оскара - мёртвые, бессмысленные, жуткие.
Оскар принял этот взгляд, по-прежнему не выпуская из рук эфеса, игнорируя впившиеся ему в спину и грудь гибкие отростки.
- Уходи, - сказал он. Сказал без страха, без ненависти, без сожаления, - Уходи и оставь этот мир. Оставь нас. Тебе здесь больше нечего делать.
Кира медленно подняла мёртвую руку, вопросительно склонила голову набок. Шевельнулся отвисший серый язык.
- Нет, - Оскар отрицательно покачал головой, - Сегодня я отрекаюсь от тебя. Ты уйдёшь и заберёшь с собой лишь то, что принадлежит тебе.
Тело Киры напряглось, тщетно сопротивляясь зову портала, а потом вошло в него с отвратительно чмокающим звуком, какой бывает, когда грязная вода втягивается в полузасорившийся слив. За телом в воронку неохотно втянулись одна за другой хищные чёрные плети. Портал свернулся, потом исчез с глухим, ватным хлопком, и теперь на его месте было до дикого странно видеть самое обыкновенное окно с хмурым небом и кусочком лунного серпа, выглянувшего из-за клочковатого серого облака.
Хоровод лунных символов замедлил свою энергичную пляску, Оскар опустился на пол, но шпаги из рук так и не выпустил.

Ворона подобралась к нему, но прикасаться не стала. Сигнала о том, что можно мешать, не было, а она всегда была осторожна в таких вопросах.
Коснешься нечаянно - а колдовство возьмет и сорвется.

Оскар медленно вытянул шпагу из раны - на серебристом лезвии не было ни одного тёмного пятнышка. Конечно, в обычных условиях человек с пронзённым насквозь сердцем уже успел бы несколько раз умереть. Но в этом чёрно-белом измерении время текло иначе, и ещё можно было успеть. Он положил ладонь Джеку на грудь - ослепительно белое пятно на ослепительно чёрном фоне. По комнате пробежала волна холодного жара, взмётывая волосы, выжимая из глаз колючие слёзы.
Лунные символы таяли в воздухе. Таяла лунная шпага, растворяясь в пространстве как кусок рафинада в стакане чая. Постепенно возвращались на место краски, кажущиеся чересчур яркими после монохромного контраста. Оскар отнял руку - теперь она казалась затянутой в тонкую перчатку из алой лаковой кожи.
Джек заворочался на постели и застонал.

Почему-то Ворона подумала про чайник и про то, где здесь кухня. Разум словно пытался заслониться от увиденного - или же пытался подкинуть идеи о том, чем может помочь лично она.
Скорее второе. Странного в последнее время хватало и лунный танец вполне логично встраивался в картину мира.

Джек напрягся, приподнимаясь. Оскар молча помог ему сесть. Джек помотал головой, стряхивая тяжёлую сонную одурь, потёр ладонями лицо и глухо охнул, а потом принялся лихорадочно ощупывать щёки.
Шрамов на его лице больше не было.
- Кухня внизу, - буднично сообщил Оскар, - Нам всем сейчас не помешает подкрепиться.
И отпраздновать день рождения Джека. Но об этом он не стал говорить вслух.

Ворона молча вышла из комнаты. Голова у неё слегка кружилась и вопросы, чертовы вопросы, так и толкались на языке. Но это потом. Пока надо было хотя бы подкормить Джека, который выглядел ошеломленным, но куда больше - истощенным и голодным... Напевая тихонько, она спустилась по лестнице, нашла пакет с едой и зажгла свет на кухне. В пыли, которая там царила, готовить было совершенно невозможно, и потому она обшарила все шкафчики, засунула нос всюду, отыскивая тряпку. И принялась за работу - смахнула серый налет со столов и подоконника, спеша, обтерла полы. Распахнула окно, впуская запахи ночи - пахло сладковатым дымом, слегка похожим на табачный, пахло далекой не очень чистой рекой, алкоголем, огнем и чем-то, что отдавало железом - высунулась по пояс, подставляя лицо лунному свету.
Неподалеку, в переулке, кто-то жарко трахался - страстные почти кошачьи стоны заставили Ворону залиться румянцем и поскорее спрятаться обратно.
А дальше было уже совсем просто. Она поджарила ветчину, вылила на сковородку сразу все яйца. Потерла сверху сыр. Кофе побулькивал в маленькой турке, аромат его пополз по дому, вытесняя плесень и пыль.
И все равно, не смотря на созданное ею подобие уюта, здесь не было похоже на другую Сторону. И это одновременно тревожило и будоражило. Тихонько, себе под нос, Ворона напевала:
- Бежит дорога все вперед, куда она зовет? Какой готовит поворот, какой узор совьет...

В коридоре раздались топот и бормотание, а потом в кухню с возгласом: "Нет, это какая-то херня!" ввалился Джек. Он был умыт - явно кое-как - и наспех расчёсан, а одежда не стала ни чище, ни менее мятой, но всё же он выглядел на порядок лучше. К тому же отсутствие шрамов разом делало его моложе лет на десять. А, может быть, дело было вовсе не в шрамах, а в том, что исчез какой-то налёт обречённости, что давил на него как пыльное, тяжёлое покрывало.
Он уставился на Ворону - без враждебности, скорее - с озадаченным любопытством:
- Этот сияющий мудак утверждает, что я должен тебя благодарить за спасение своей жизни. Правда, что ли? Чёрт меня дери, если я понимаю хоть чуть-чуть из того, что здесь происходит.

На мгновение Вороне стало жутко - это была память Дома, тех времен, когда встретив в коридоре Джека, или Харви Дента она осторожно отходила к стене и плотнее закутывалась в тени, словно спасаясь от диких зверей. Вот и сейчас на неё потянуло тем холодом, тем опасливым интересом, тем абсолютным непониманием, как с ними разговаривать и нужно ли вообще...
Однако это быстро прошло. Она тряхнула головой, потянулась к тарелкам.
- А где сам сияющий мудак? - уточнила она, подцепляя сразу половину яичницы лопаточкой и примериваясь, как бы половчее её перенести. - В конце концов, если кто понимает все до конца, так это он.
Тарелка была торжественно водружена на стол, рядом с ней - чашка с кофе, черным, как сама преисподняя.
- Приятного аппетита, - сказала Ворона, как будто так и надо, и, усевшись на подоконник, принялась чистить апельсин.

Джек зыркнул на неё искоса, но аппетитные запахи вкупе с урчанием собственного желудка довольно быстро убедили его отложить на потом все выяснения. В конце концов, он уже и забыл, когда нормально ел в последний раз.
- Хлеб забыла, - буркнул он, набив рот яичницей.
Упрек был оправданным. Пришлось откладывать апельсин и спрыгивать с подоконника.

- Ну что, ты всё ещё полагаешь, что стоило спасать этого невоспитанного типа? - Оскар возник на пороге, безупречный до последней нитки, создавая резкий контраст с помятым и взъерошенным Джеком. Сразу стало ясно, почему Джек окрестил его "сияющим мудаком" - с его позиции это было очень точное определение.

- Стоило-стоило, - кивнула Ворона, и, положив к тарелке Джека солидный кусок хлеба, принялась членить оставшуюся яичницу на две части. Ей тоже хотелось есть, да и Воки, должно быть, проголодался.
Если бессмертным вообще это свойственно.

Оскар сел за стол, демонстративно подальше от Джека. Тот притворился, что ничего не заметил, и продолжил невозмутимо жевать, выставив локти на столешницу. Оскар красноречиво вздохнул:
- А вот я, кажется, уже начинаю жалеть об этом.

- Почему?
Вручив Воки тарелку и чашку с кофе, Ворона снова влезла на подоконник и принялась поглощать свою яичницу с выражением крайнего удовольствия. В её жизни сыр с колбасой почитались за деликатесы.

Оскар опустил взор в тарелку и ничего не ответил. Зато Джек облизал жирные пальцы и отвратительно ухмыльнулся:
- Потому, что я для него - как татуировка "Fuck me!" на заднице. Пользы никакой, зато стыдно, неудобно и приводит к неприятным последствиям. Потому, что я - мерзкая, неблагодарная свинья, не желающая впадать в священный трепет перед его благородной персоной...
Оскар понял глаза:
- Джек...
- Заткнись, Воки, я ещё не закончил! - грубо оборвал его Джек, - Потому, что я - не потерявшая голову девчонка, готовая вешаться ему на шею, визжа от восторга. Потому, что я говорю то, что думаю. И то, что я думаю, его сиятельству обычно здорово не по нутру!

Нужно было возмутиться - как всегда - и, возможно, даже начать Воки защищать. Но Ворона никогда не любила спорить, признавала за каждым право на собственное мнение и была практически не в курсе, что там у Джека с Воки за трения были в прошлом.
Поэтому она ограничилась тем, что показала Джеку средний палец, что по времени совпало с высказыванием про то, что он не потерявшая голову девчонка (что Ворона, естественно, сочла камнем в свой огород), и продолжила жевать.

Оскар отложил вилку, которую он вертел до этого в руках, хотя казалось, что ещё вот-вот - и она воткнётся Джеку куда-нибудь, скажем, в глаз. Поднялся во весь рост, выходя из-за стола.
- Надеюсь, теперь ты закончил? - очень спокойно поинтересовался он.
Джек ничего не ответил.
- Я знаю, что тебе сейчас очень тяжело, Джек, - тихо продолжил Оскар после паузы, - Но я ничего не мог для нее сделать, клянусь. Мне очень жаль.
- Да пошёл ты!.. - огрызнулся Джек, отворачиваясь. Глаза его яростно блестели, губы кривились и дёргались, кровь отлила от лица.
- Не стоит продолжать цепляться за прошлое, Джек. Её уже не вернёшь. Я знаю, тебе сейчас трудно в это поверить, но в Городе всё ещё есть те, кому ты нужен.

Джек сидел над тарелкой с недоеденной яичницей и молчал - одинокий, потерянный, лишённый смысла существования. Получивший шанс на новую жизнь. Не знающий, что теперь с этой жизнью делать.
Оскар почувствовал, что очень, очень устал за сегодня.
- Джек, я бы хотел попросить у тебя прощения...
- Что? - Джек поднял голову. Ему показалось, что он ослышался.
- В том, что с тобой произошло, в том, во что ты превратился, есть немалая доля моей вины. Я хотел бы попросить прощения, - тихо, но чётко повторил бессмертный, - Но я знаю, что ты не умеешь прощать.
- Да, - негромко подтвердил Джек, снова опуская голову, - Я - не умею.

@темы: Оглавление, Город