Некия
Глава 26.
В которой никто не любит больницы.




Дезмонд ненавидел больницы.
Истово, всем сердцем - так, как всегда предавался любым чувствам, от любви до зеленой тоски. Началось это с его собственного детства, продолжилось вороньим - особенно памятен был раз, когда они угодили в пожар и очень долго отлеживались на больничной койке - и потому в городскую лечебницу он пошел только потому что сломанная ключица, как он предполагал, явно не могла сама пройти - а так он обычно лечил все болезни, кроме совсем уж страшных.
Как ни странно, всегда действовало.
Но сейчас случай явно был не тот.
Город помогал им - подстилал ровные мостовые, манил в неприметные переулки - Дезмонд подозревал, что вместо получаса они могли тащиться весь день и так никуда и не добраться, а у него слишком болела спина для таких подвигов. Анестезия, наложенная Воки, долго не продержалась, и в результате в приемный покой они вломились замечательнейшей компанией - нежно-зеленый Дезмонд с нежно-зеленой Рыбкой на руках, и несколько розоватым - видимо, от ощущения себя третьим лишним - Коном позади. Молоденькая медсестричка в белом халатике оторвалась от чтения какой-то толстой книги, заложила её обрывком бинта, и, ахнув, убежала звать кого-то из более высокого начальства. Всё закрутилось, приемный покой наполнился людьми, и за десять минут общения с ними у Дезмонда создалось впечатление, что в Городе редко случалось что-нибудь серьезное...
Рыбку у него, конечно, быстро перехватили, уложили на почему-то сиреневую каталку, и когда он, через три часа, троих докторов и сеанс лечебного массажа осведомился, как она, ответили что-то достаточно обтекаемое про то, что жить будет.
Насколько долго и качественно не сказали.
Зато известили, что навещать её - ни-ни, и вообще мужикам в женские палаты нельзя, если только не в приемные часы и не к умирающим. Даже под большим секретом. Даже с бутылкой коньяка для главной медсестры. Даже за красивые глаза. Даже если он перетрахает всю женскую часть персонала больницы. Даже если всю мужскую.
Нет, нет, никак нет.
Дезмонд включал обаяние, вздыхал, изображая несчастного, сходящего от беспокойства с ума, влюбленного, подумывал дать кому-нибудь в морду - но ему твердо отказывали.
До следующих приемных часов было около суток. Кона где-то закружили и тоже, видимо, подвергали массажу.
Дезмонд не-на-ви-дел больницы.
Изо всех сил своей широкой души.
Потому ночью он выбрался из койки, попробовал было уйти в тени - не получилось - и просто по стеночке пошуршал в женское крыло. Идея была безумной, и если бы дежурная медсестра не дремала на посту - ничего бы у Дезмонда не вышло.
А так он сунулся в одну палату, в другую, плюнул, включил хваленую интуицию, и пошел на запах шоколада, шампанского, губной помады и солнечного света. Так пахли рыбкины сны, а здесь он скорее вообразил себе запах, чем по-настоящему почуял его...
В любом случае, за третьей дверью он нашел нужное место и, скрипя забинтованной спиной, просочился внутрь.

***


Рыбка ненавидела больницы.
Ненавидела хрустящие белые халаты, мерзкую лекарственную вонь, ауру боли, скуки и надежды. Ненавидела железный распорядок, еду и лекарства по часам, медосмотры и баночки для анализов.
Но, в конце концов, она сама велела Дезмонду принести её сюда. Поэтому поначалу терпела. Скрипя зубами, позволила себя раздеть и осмотреть. Вытерпела местную анестезию - для этого пришлось зажмуриться, чтобы не видеть иглу, и представить вереницу чёрных овечек, дружно шагающих на бойню. Разрешила вправить кость и наложить фиксирующую повязку. Но когда её попытались переодеть в розовую больничную пижаму, терпение у неё, наконец, лопнуло.
Минут пять она орала благим и неблагим матом и швырялась в ни в чём не повинных нянечек всем, что подвернётся под здоровую руку, и заявляя в выражениях разной степени цензурности, что-де ни за какие коврижки она не наденет это форменное безобразие, и ночевать она здесь тоже не останется, ну и что, что врачи ей прописали покой, мол, имела она и всех врачей, и весь остальной персонал, вплоть до санитаров и сантехников, во всевозможных позах по пять раз в день.
Красная от возмущения старшая сестра милосердия обругала Рыбку неотесанной шлюхой с дурными манерами и послала за главным врачом. Им оказался юркий жилистый старичок лет шестидесяти, в золотом пенсне над пышными седыми усами, чем-то похожий на гнома. Он ловко увернулся от запущенной в него фаянсовой ночной вазы, расписанной жизнерадостными цветочками - хвала небесам, пустой - и диагностировал сильнейшую истерику.
Рыбку профессионально, но не без нежности, скрутили два мускулистых санитара и седоусый гном, сочувственно улыбаясь и качая пушистой, похожей на одуванчик, головой, сделал ей укол, от которого у Рыбки ослабели колени, а перед глазами поплыли яркие радуги и розовые, как больничная пижама, пони.
Как ее переодевали, укладывали и привязывали к кровати, она уже не чувствовала.

***


Сказать, что Кон больницы не любил или как-то плохо к ним относился было нельзя. Он особо никогда в них и не бывал. И, пока медсестра бегала за старшими, пока их с товарищами разделял вертящийся и голосящий водоворот врачей, пока его везли на колесной каталке по коридорам... все это время парень не испытывал никаких особенных ощущений. Ну вправят пару костей, ну поболит, ну гипс...
Но в тот момент, когда его ввезли в палату и он увидел белоснежные простыни и взбитую подушку пустой койки, что-то резко перевернулось у Кона внутри. Моментально посерев и покрывшись испариной, Коновей дрожащими руками впился в свои волосы. Глаза парня забегали по комнате, истерически вглядываясь в каждого лежащего на такой же белоснежной кровати, под таким же белоснежным одеялом. Вид практически заполненной людьми палаты только усугубил состояние - зубы парня начали отбивать дробь, глаза расширились и забегали еще быстрее, серость лица постепенно переходила в зеленовато-коричневую гамму.
Капельницы, проводки, трубочки, аппараты, врачи в холодных шуршащих халатах, пустая застеленная кровать, к которой его подвезли - все это вызывало ужас и панику.
Когда же парня попытались поднять с каталки и переложить на кровать, вопреки боли в поломанных костях и разбитых конечностях, Кон с криком стал отбиваться, цепляясь за каталку, как за спасительный обломок корабля - единственный, не утянутый воронкой под воду.
Сам не понимая почему так себя ведет, Коновей продолжал бороться, четко ощущая, что от победы зависит его жизнь. А перед его глазами то и дело мелькала пустая застеленная белоснежным бельем кровать.

Конечно же борьба была не равной, и долго продлиться не могла. После нескольких успешных попыток вырваться, Кон обмяк в умелых руках санитаров, получив успокоительный укол и явно повредив себе еще несколько костей.
Врач сразу решил дать ему дозу побольше, потому Коновей даже не почувствовал как его кладут, привязывают руки, накрывают одеялом - он был без сознания, поглощенный дурманящими видениями лекарства. Но даже под действием успокоительного он до самого утра метался в кровати, бормотал что-то неразборчивое, выкрикивал одтельные невнятные слова, чем беспокоил соседей по палате и очень расстраивал дежурных сестер.

***


Нужную кровать найти оказалось не в пример легче, чем нужную палату.
Правда, в процессе нахождения Дезмонд дважды чуть не споткнулся о что-то гладкое, холодное и фаянсовое - ночные горшки, как он подозревал - один раз чуть не ввалился в койку к какой-то мадам того возраста, когда разумные женщины уже перестают носить юбки выше колена (к счастью, мадам спала и свою удачу пропустила), и один раз чуть не влетел лбом во что-то хрупкое и шаткое, отчего где-то на уровне его пояса завозились и болезненно застонали, из чего Дезмонд сделал вывод, что шатким была капельница.
К тому моменту, как он, наконец, добрался до рыбкиной кровати - какой-то умник разместил её дальше всего от двери - глаза его уже более-менее привыкли к темноте, нервы закалились, а пофигизм зашкаливал и грозил пронзить небеса. Даже отсутствие бурной радостной встречи его не смутило - он сел на пол у кровати и оперся подбородком на матрас.
Спящая Рыбка была похожа на ангелочка.
Из тех, которые, просыпаясь, резко вынимают из широких пижамных штанин хвост, а из всклокоченной шевелюры - рога. И обязательно закуривают.
Потому он, пользуясь моментом, залюбовался - потому что всё-таки, всё-таки...
Из окна сочился лунный свет. Путался в рыбкиных ресницах.

Рыбке снилось небо. Небо было сверху и снизу, справа и слева. Куда ни посмотри - сплошное небо. Оно было ярко-оранжевого цвета - таких сочных и чистых оттенков не бывает в реальной жизни, но сейчас всё казалось естественным - и оранжевое небо, и висящая прямо перед ней половинка радуги из мыльной пены. Толстая дуга из разноцветных пузырей одним концом уходила далеко вниз - туда, куда не доставал взгляд, а на другом конце, обрывающемся, словно недостроенный мост, сидел Дезмонд в карнавальной маске. Он курил трубку, из которой вырывались ароматные клубы цветного дыма, и болтал ногами в пустоте.
- А как ты собираешься достраивать вторую половину? - Этот вопрос занимал Рыбку больше всего и почему-то казался ужасно важным.

Дезмонд слегка вздрогнул, когда Рыбка слегка шевельнулась во сне и задала вопрос - ей явно что-то снилось, но к кому она там обращается и половину чего этот кто-то будет достраивать - понятия не имел.
Отсюда он не мог заглянуть к ней в сон, для этого нужно было нырнуть на Изнанку, а он больше не был фантомом чужой головы и не мог проворачивать такие штуки с такой же легкостью, как прежде.
Впрочем, у Дезмонда всегда была хороша фантазия.
- Пистолетом, добрым словом и пиздюлями, - ответил он шепотом и тихонько, придушенно, захихикал.
Возможность в отсутствие Вороны материться, радовала его, как ребенка.

Рыбка хихикнула и попыталась дотронуться до Дезмонда, но сколько она не тянулась - не могла до него достать. Она висела в оранжевой пустоте буквально в полутора метрах от конца радуги и не могла сдвинуться с места.
- Ничего не выходит, - огорчённо произнесла она, - Достраивай скорее, Дез. Я не хочу болтаться здесь вечность в одиночестве.

В том, чтобы в пропитанной лунным светом палате - видимо, когда он совершал свой эпический поход к рыбкиной кровати луна коварно зашла за тучу, а теперь выглянула - разговаривать со спящей, было что-то очень абсурдное и одновременно притягательное. Что-то от волшебства, пророчеств, детских тайн и дыма, пахнущего степью и костром.
Дезмонд даже пожалел, что не может сейчас влезть к Рыбке в сон и там достроить таки то, что необходимо было достроить.
Он легонько тронул её за плечо. провел ладонью по волосам.
- Просыпайся, Рыба, - сказал всё так же тихо, стараясь не разбудить соседок. - Я не нанимался разговаривать с той, кто меня даже не слышит.
- А ты попробуй поцеловать, - усмехнулась она и широко открыла глаза, продолжая видеть сон, через который медленно проступали контуры реальности.
- Чтоб было, как в прошлый раз? - разом надулся Дезмонд, который, на самом деле, очень переживал тогдашнюю свою неудачу. - Нет уж, давай сама. Из меня хреновый прекрасный принц, как показывают обстоятельства.
- Ты про лестницу? - тепло и сонно мурлыкнула она, балансируя между сном и явью, - Ну так здесь совсем не так высоко падать. Я переживу.
- И про лестницу тоже, - вздохнул Дезмонд, внезапно сообразив, что про первый эпизод Рыбка, скорее всего, и понятия не имеет. Она же спала, и кто стал бы ей рассказывать? Воки, что ли? Ага, дождешься от него... - Вообще как-то наши попытки поцеловаться приводят к странным последствиям. То с лестницы упали, то решили сны Воки взять на абордаж, то Четверг в невнятные гребеня угнали... Я уже даже опасаюсь.
- И теперь ты боишься идти на риск? - она презрительно фыркнула, - Трусишка. А ну-ка, лезь сюда, а то замёрзнешь там на полу!
Она подвинулась и откинула одеяло.
- Ага. И добить тебе ключицу, - фыркнул Дезмонд, не двигаясь с места. - Отличный план. Просто прекрасный.
- Лезь, - велела Рыбка, - А не то я заору, что ты пришёл покуситься на мою невинность. Сюда сбежится толпа и тебя выгонят с позором. Выбирай.
А может быть, - спросил Дезмонд, медленно - очень, пожалуй, нарочито медленно - приподнимаясь. - Я именно за этим сюда и пришел? Что тогда?
- Врёшь ведь, - она хмыкнула, - Не сейчас, когда я вся такая несчастная и в бинтах. Я же тебя знаю...
- Так... - протянул Дезмонд медленно, и рывком поднялся. Оперся коленом о край кровати, склонился к самому рыбкиному лицу. Провоцировать его не стоило - даже так топорно - потому что их красивая история любви явно не складывалась, и он, в конце концов, был опасно близок к тому, чтобы пересмотреть привычную концепцию поведения со свободой воли, рефлексией и прочей хренью.
Пару мгновений он вглядывался ей в глаза - в лунном свете отливающие серебром - а потом приложился к губам - резко, крепко, прикусывая нижнюю, проталкивая меж них язык. Одна рука была безоговорочно занята - ею приходилось опираться - второй он провел по волосам, затем по шее, большим пальцем прослеживая бьющуюся синим жилу...
Хотя бы на одну ночь, что ли.
Попробовать, что будет, если изменить принципы.

У Рыбки закружилась голова - то ли от поцелуя, то ли сказывались последствия общего наркоза. Дезмонд, оседлавший радугу, хитро улыбнулся ей из-под карнавальной маски. Дезмонд, чьи глаза сверкали в темноте больничной палаты, застал ее врасплох. Она ведь на самом деле не имела ничего такого в виду, когда звала в постель. Просто подумала, что продремать до утра в обнимку будет уютнее.
Но, кажется, уже было поздно что-либо объяснять.

Скорее всего, если бы Рыбка оттолкнула его - просто обозначила собственное нежелание, большего не было нужно - он бы честно извинился, плюнул и уснул тут же - ну, или потащился в собственную палату, чтобы не провоцировать утренний скандал. Но этого не произошло, и Дезмонд почти растерялся - он был готов к пощечине, например... А вот к молчаливому принятию был не готов.
Однако эта растерянность ничуть не помешала ему целовать её дальше. И гладить по лицу, словно стремясь вслепую изучить и запомнить черты.
Он не торопился. Возможно, сам не был уверен, что собирается заходить дальше.

Рыбка медленно отвела от своего лица пряди мягких дезмондовых волос, погладила его по щеке кончиками пальцев, потом ее рука скользнула ему на шею и грудь. Дезмонд нависал над ней, изо всех сил стараясь не придавить, не причинить вреда. Это было одновременно смешно и трогательно. Движимая любопытством, рыбкина рука продолжила путешествие по телу Дезмонда, устремившись к южному полюсу и там обнаружила весьма ощутимую твёрдость его... хм... намерений.
Кровать предупредительно скрипнула.
- Тебе придётся похитить меня отсюда, - хрипло шепнула Рыбка в острое ухо, когда Дезмонд оторвался от ее губ, чтобы глотнуть воздуха, - Не дело вводить в искушение и провоцировать чёрную зависть бедных пациенток...

- В данный момент, - ответил Дезмонд едва слышно, и придавил любопытную рыбкину руку к матрасу, чтобы не лезла, куда не нужно. - Остальные пациентки и их зависть - это то, что волнует меня в последнюю очередь.
Навык махания факами на врачей он отточил почти до совершенства, изгнания из больницы не боялся, а если какая-то из окружающих больных и проснется - то их ли это дело? Она вполне может решить, что это всё сон - или оказаться нежным созданием, ничего не имеющим против чужой любви, пусть и в самом не афишируемом обществом её проявлении...
Ну, или - размышлял Дезмонд отстраненно, мягко скользя губами по рыбкиной коже куда-то к уху - Она может оказаться склочной бабенцией, ненавидящей всех мужиков, потому что у самой такового нет...
Он выдохнул - пожалуй, это могло быть щекотно - и легонько прикусил мочку.
Тронул языком.

Рассерженная, что ее лишили свободы действий, Рыбка повернула голову и цапнула Дезмонда зубами за подбородок. Не слишком сильно, но весьма ощутимо.

Дезмонд едва удержался, чтобы не заржать, и в свою очередь прикусил рыбкину шею - причем, оставшись джентльменом, куда мягче, чем она его.
Подбородок ныл.

Рыбка посмотрела на ситуацию со стороны. Они устроили возню в десятиместной палате (между прочим, три соседки жутко храпели) на жутко скрипучей кровати (специально, что ли? Типа сигнализация?), она была обряжена в тошнотворно-дурацкую розовую пижаму, правая рука, примотанная к телу, не двигалась, левую держал Дезмонд. Вдобавок ещё и действие обезболивающего начало сходить на нет и плечо понемногу болезнененно пульсировало.
Ну разумеется, именно о такой дефлорации она всегда мечтала.
Рыбка тихонько выдохнула, закрыла глаза, расслабилась и настроилась получать удовольствие.

- Да ну нахуй, - сказала Дезмонд минуты через две и пригорюнился, усевшись на кровати по-турецки. Целовать девушку, явно перешедшую в модус "бревно" и "сделай-мне-хорошо-если-сумеешь" ему совершенно не улыбалось.
На соседней кровати истерически всхрапнули и заворочались, скрипя пружинами.
На кровати у двери что-то недовольно забормотали.
Кажется, мир Дезмонда не одобрял.
Как, впрочем, и всегда.

Блин.
Проявила нежность - он против.
Проявила агрессию - против.
Ничего не проявила - вообще слез.
Что им, мужикам этим, вообще надо от девушки?
Рыбка немного подумала, а потом взбрыкнула обеими ногами, спихивая Дезмонда на пол.
- Пошел вон, - буркнула она и уползла с головой под одеяло.

Сил спихнуть его окончательно у неё не хватило - а вот чувствительно попасть пяткой по пояснице - ещё как. Дезмонд задохнулся, зашипел, прикусил собственную ладонь, чтобы не заорать на всю палату, и окончательно уверился в мысли, что это была вообще плохая идея - куда-то там идти.
Что там, плохой была идея вообще что-то там начинать.
Обидно было - не передать.
И спина болела.

Рыбка прижала одно ухо к подушке, другое заткнула пальцем, чтобы не слышать, как Дезмонд корчится от боли.
"Та тётка была права", - мрачно думала она, - "Я - неотесанная шлюха с дурными манерами, точнее и не скажешь. Ну что ты там копаешься, дурак, вали уже скорее из палаты, пока я не разревелась прямо у тебя на виду!"
Дезмонд явно не заслужил такого наказания, как Рыбка, на свою голову.

Спина болела.
Дезмонд потер её кончиками пальцев - жест был жалким и боли совершенно не облегчил - и осторожно улегся рядом со спеленутой в одеяле Рыбкой. Аккуратно потянул за его кончик.
"Вылезай, женщина, - означало это. - Я больше не буду приставать, а ты там такими темпами задохнешься"

Рыбка высунула кончик носа, втянула воздух.
- И вот я, такая, - начала она похоронным голосом, - Лежу и думаю: ''Обними, обними, обними, ну обнимиииииии блиииииин !!!.." И тут он такой обнимает, а я такая: ''Так, руки убрал!"
- Да сколько можно шуметь посередь ночи?! - раздался возмущённый шепот из дальнего угла.
- Я отхожу от наркоза, - невозмутимо ответила Рыбка, - У меня бред, галлюцинации и раздвоение личности.

В дальнем углу заскрипели и заворочались, явно не удовлетворившись ответом. Дезмонд тихонько захихикал и снова потянул за одеяло:
- Делись, - шепнул он совсем тихо, надеясь, что обитательница дальнего угла его не услышит, или спишет на рыбкины галлюцинации. - Я жажду под ним прятаться от недовольных тетушек.

Кровать жалобно застонала - Рыбка неуклюже завозилась в коконе, орудуя одной рукой, и, наконец, победила.
- Прячься, - шепнула она, всё ещё сердито, но уже без грозы, - И давай спать, вон, светает уже.

В дальнем углу зашипели и, кажется, с головой накрылись подушкой.
Дезмонд подумал, что утром надо будет принести тетушке букет цветов в извинение - где он будет его искать, на что покупать и как объяснять внезапный порыв, он не подумал - и осторожно забрался под одеяло. Пришел в гости он, естественно, в одних пижамных штанах - в больнице было тепло, а склонность к умеренному эксгибиоционизму у Дезмонда наблюдалась всегда - и потому чувствовал себя вполне комфортно.
Ну, если не считать, что его слегка беспокоил тот факт, что отношения у них с Рыбкой рисковали так и остаться платоническими и бескорыстными, потому что любая попытка перевести всё в известную плоскость - или хоть немного ближе к ней - приводила к травмам спины и странным последствиям вроде сломанных ключиц.
Наверное, стоило угомониться и не лезть к даме с глупостями.
"Пусть бы её Долохов соблазнял, он обаятельный..."
Дезмонд вздохнул, покрепче прижался к горячему рыбкиному боку - преимущественно из-за того, что узкого больничного одеяла на двоих было очевидно мало - и забросил одну руку за голову.
Спать совершенно не хотелось.
Может быть, стоило вообще демонстративно плюнуть на пол, сбежать в окошко и снять девочку?
Дезмонд вздохнул ещё раз - план был невыполним из-за полного отсутствия финансов - да и не хотелось ему девочку.
"Дебил, - пригвоздил он себя и впал в уныние.

Рыбка, судя по всему, рефлексией страдать подолгу не умела, отложив все переживания и страдания до следующего раза. Она попросту пристроила лохматую голову на дезмондово плечо и довольно скоро задремала.
На сей раз - без сновидений.
Она-то задремала, а вот Дезмонд долго лежал в темноте, глядя на расчерченный тенями потолок, и пытался придумать, что ему делать дальше со своей жизнью. Пока он был в Вороне, такого вопроса не стояло - они просто были, он защищал её и тащил в авантюры, она огрызалась, восхищалась и с удовольствием в авантюры лезла, и все желания его утыкались в самое главное, самое большое желание - разделиться.
Ничего за этим он представить не мог, да и не представлял.
Испугался, когда предоставилась возможность.
И сейчас, в больничной палате, с натужно саднящей спиной, никак не мог сообразить - а дальше-то что? Устроится на работу? Поставить себе цель завоевать Рыбку любой ценой? Устроить гулянку по барам и разбить пару окон от полноты чувств? Набить кому-нибудь морду?
Если бы не запрет на выход за пределы Города, он не колеблясь ни минуты сбежал бы на трассу, к своей свободе, по возможности прихватив за собой Ворону. Мышление Дезмонда всегда работало именно так - однажды сбежав, он не мыслил жизни без движения, и, лишенный этой возможности, не имел понятия, что делать.
"Как-то там пернатая? Не вляпалась ли куда по обыкновению?"
На другом конце палаты скрипнула кровать. Там кто-то тоже маялся бессонницей, вдыхал и взбивал подушку. В лунном свете видно было тонкую белую руку, то и дело оправляющую одеяло, копна темных волос выныривала из одеяльных глубин, озиралась и ныряла снова. Кажется, кому-то они капитально сбили сон, и Дезмонд про себя посочувствовал девушке - а теперь он понял, что соседка молода, и тетушкой её не назовешь.
- Эй, леди, - позвал он совсем тихонько, стараясь не потревожить Рыбку, и темная голова сердито повернулась к нему. - Тоже не спиться?
- Тебя тут вообще быть не должно, - зашипели на него в ответ почти по-змеиному. - Так что заткнись.
- Может быть, поговорим? - словно не слыша её, продолжил Дезмонд, и улыбнулся в темноте. - Ночь - прекрасное время для разговоров с незнакомцами.
Девушка ответила. Да так, что Дезмонд даже задохнулся от восхищения. Он знал все использованные ею слова, но составлены они были так умело, что впору было начать аплодировать.
Конечно, он не удержался и ответил.
Переругивались они - шепотом и трехэтажным матом - почти до самого рассвета.
А потом девушка уснула, и Дезмонд тоже как-то незаметно провалился в сон, как в темный омут.
Спина у него почти не болела. Словно хорошая перебранка полностью исцелила её.

Рыбка проснулась около семи утра. Не потому, что выспалась и желала вершить великие дела - будь её воля, она бы не вылезала из постели до полудня. А потому, что в коридоре раздавался характерный больничный шум: шарканье форменных тапочек персонала, шорох и звяканье хозяйственных тележек и приглушенный гомон. Не то, чтобы шум очень мешал ей спать, но сейчас ему сопутствовало некое чувство близкой опасности.
Она приоткрыла глаза. Дезмонд растянулся рядом, обняв одной рукой её, Рыбку, а другой - подушку. Он не помещался целиком на узкой кровати и половина тела его угрожающе свешивалась над полом. Гомон за дверью стал ближе.
- Дез, - торопливо зашептала Рыбка, несильно дёргая его за ухо, - Подъём! Сейчас на врачебный обход нарвёмся!

Скорее всего, Дезмонд хотел перевернуться на другой бок, увлекая за собой Рыбку и подушку, и выдать что-нибудь вроде "Ну, ещё пять минут", но, поскольку какая-то часть Дезмонда с кровати свисала - маневр не удался, и на полу оказался весь Дезмонд.
Чуть не взвыл, приложившись спиной - кажется, это уже начинало походить на кармическое возмездие за какие-то прегрешения - и, кривясь от боли, крабом просочился под кровать.
Выходить в коридор было уже поздно - там топали и шаркали - а других вариантов ему со сна в голову не пришло.

Рыбка поспешно села на постели, свесив вниз ноги и одеяло заодно, чтобы прикрыть незадачливого ромео. И вовремя - дверь уже открывалась.
В палату колобком вкатился вчерашний гном-старичок в золотом пенсне в сопровождении пары молоденьких медсестричек.
Рыбкины соседки по палате тоже завозились, просыпаясь и зевая.

Под кроватью было пыльно, темно и спокойно. Дезмонд забился в самый угол - насколько позволяла больная спина - уложил подбородок на скрещенные локти и постарался не зевать - звук грозил оказаться оглушительным, а выдать себя таким идиотским образом было бы просто глупо.
Кроме желания зевать, его терзало желание ещё более неуместное - пощекотать Рыбку за пятку.

На дальней кровати завозились, зевнули и высунули из-под одеяла лохматую голову.
Девушка, которую звали Энн, и которая жутко не выспалась, посмотрела на врача, на медсестричек, и подмигнула Рыбке.
Она ещё не решила, выдавать странную парочку или черт с ними.

Рыбка удивлённо покосилась на соседку, одновременно лихорадочно соображая, как себя дальше вести. По всему выходило, что показывать характер пока не стоит - получить ещё одну дозу успокоительного и поиграть в овощ Рыбке совершенно не хотелось.
- Ну-сс, как мы себя сегодня чувствуем? - жизнерадостно осведомился доктор и, не ожидая ответа, повернулся к пожилой тучной пациентке, чья кровать была ближе всех ко входу:
- Разоблачайтесь до пояса, голубушка.
Та, страдальчески поджав губы, принялась медленно стягивать верхнюю часть пижамы:
- Ох, доктор, я так страдаю, так страдаю... я не спала всю ночь...
- Ну да! - не выдержала Рыбка, - А храпели вы специально, чтобы нас позлить, да?
Вынырнув из просторных складок розовой ткани, женщина метнула в Рыбку уничтожающий взгляд.
Доктор сочувственно закряхтел, жалея то ли Рыбку, то ли полураздетую страдалицу. Ничего, впрочем, не сказав, он принялся простукивать широкую спину пациентки твердыми сухонькими пальцами.

Дезмонд лежал под кроватью и строил планы побега.
Например, если бы у него была дымовая шашка - он бы бросил её, и в общей панике сбежал бы в окно.
Или, если бы у него была радиуправляемая мышь, он отвлек бы всех, и тоже сиганул бы в окно.
А если бы у него была здоровая спина и чуть больше времени, чтобы соображать...
Но сейчас у него ничего не было - ни спины, ни времени, ни мыши, ни шашки - и потому он смирно лежал под кроватью и разве что высовывал из-под неё самый кончик любопытного носа.
А щиколотки у Рыбки оказались очень красивой формы. Если к ним приглядываться.

Несколько минут прошло в напряжённом молчании, прерываемом лишь короткими репликами врача: "Дышите... не дышите... вздохните глубоко... вздохните тяжело... вздохните печально...
Рыбка нервно комкала одеяло.
За дверью снова раздался шум.
- Доктор! - дверь распахнулась и в палату влетела взволнованная старшая сестра. Несколько прядей выбились из аккуратного узла на затылке и беспорядочно растрепались по плечам, - Из мужского крыла исчез пациент!
Врач поднял голову:
- Тот, рыжий?
- Нет! Блондин! Этот, как его... Дезмонд! Санитары с ног сбились - нигде не могут его найти! Соседи говорят, что он исчез ещё ночью.
- Сбежал? - гном приподнял седую косматую бровь.
- Охрана говорит, территорию лечебницы никто не покидал. Он должен быть где-то в здании.
- Интересный поворот, - доктор выпрямился и кивнул пациентке, - Можете одеваться, голубушка. Значит, он ещё здесь... А ну-ка, барышни, - он обвел взглядом палату, - Вы ничего подозрительного ночью не заметили?
Рыбка сглотнула.

Дезмонд под кроватью с силой закусил собственное запястье, чтобы не заржать.
Он обожал, когда его искали. А уж когда ищущих можно было послать и с них же поржать...
В пыльном подкроватье он снова чувствовал себя мальчишкой.

Энн закопалась поглубже в одеяло и задумалась там. Подробности прошедшей ночи она помнила хорошо, перебранку - до последнего слова, и грех было бы отдавать такого матерщинника на откуп врачам...
- А я видела кого-то в простыне, - сказала она с мечтательной задумчивостью. - Он прошел мимо нашей двери куда-то туда...
Из одеяла высунулась тонкая лапка и махнула куда-то в неопределенном направлении - при желании жест можно было толковать, как угодно.

- В хранилище, - услужливо подсказал доктор, задумчиво крутя пышный левый ус, - А там у нас...
- Спирт! - побледнела старшая медсестра.
Медперсонал как ветром сдуло.
Рыбка закатила глаза.
- Вылезай, алкаш ночной.

Прежде всего Дезмонд всё-таки пощекотал Рыбку за пятку - удержаться было выше его сил.
Сверху фыркнуло. Пятка дёрнулась в опасной близости от дезмондова носа и стремительно исчезла из виду, а за ней и вторая.

Дезмонд вздохнул и выбрался из-под кровати. Был он изрядно пропылен, взъерошен и явно очень доволен собой и миром.
- И на этой патетической ноте мы сбегаем в окно? - уточнил он, вытряхивая из волос затесавшегося в них паука. - Или мне провернуть этот фокус в гордом одиночестве?
Спина ответила на такое предложение протестующим уколом боли, но Дезмонд её проигнорировал.

Общество женской палаты - за исключением Рыбки и Энн - встретило его немой сценой в духе гоголевского "Ревизора".
- Орать не надо, - предупредила Рыбка особо впечатлительных, - Звать на помощь - не надо. Иначе я останусь с вами на ближайшую неделю, а то и на две. И тогда вы точно не обрадуетесь.

Дезмонд, на которого с разной степенью недружелюбности смотрели человек пять, улыбнулся открыто и радостно, что могло быть истолковано и как попытка понравится и пробудить в дамах дружеские чувства, и как попытка посмеяться надо всеми и собой заодно.

- Я сейчас завижу, - сообщила тряским голосом сухонькая старушка с койки у окна. Волосы у неё были белые и легкие, как пух одуванчика.
- А я тогда начну ругаться, - ответила ей в тон Энн из глубин своей одеяльной крепости и высунула оттуда острый нос. - И посмотрим, кто громче и у кого на сколько хватит дыхания.
Старушка задохнулась от возмущения.
Остальные дамы пребывали, кажется, в немом шоке.

- А я обернусь морской чайкой по имени Джонатан Ливингстон и познаю суть бытия, - рассеянно добавила Рыбка и тряхнула лохматой гривкой, запуская в волосы пальцы здоровой руки. Просто, чтобы поддержать разговор.

- А я прямо сейчас уйду в окно и сделаю вид, что меня здесь и не было, - подвел итог Дезмонд, и правда пошел высовываться в окно и проверять, что будет, если из него выброситься.
В окне был второй этаж и по состоянию природы поздний апрель.
Смягчающих сугробов не было, с другой стороны, и падать было невысоко.
Дезмонд дернул створки, впуская в палату утреннюю свежесть, и свесился наружу чуть ли не по пояс.
Население палаты следило за ним, затаив дыхание.

- Ну, вылезешь ты в окно, а потом? - Энн скептически наморщила нос, - там двухметровый забор по периметру, а на воротах - охранник. Это из-за психов, их в южном крыле держат.
- Не психов, а душевнобольных, - поджав губы, поправила тучная пациентка.
- Да хоть духовнобогатых! - огрызнулась Энн, - Всё равно без разрешения главврача за территорию лечебницы не выйти.
Рыбка вздохнула:
- Замечательно. Великолепно. И как нам это самое разрешение получить?
- Выздороветь! - буркнула Энн.
- И не вести себя как... а то живо к душевнобольным определят, - веско добавила одуванчиковая старушка.

Дезмонд вздохнул, поторчал в окне ещё немного, просто потому что весна и солнышко действовали на него успокаивающе, а потом оттолкнулся обеими руками и, слегка скрипнув спиной, выпрямился.
Выздоравливать в месте, где ему нельзя было навещать Рыбку, ему не улыбалось.
С другой стороны, штурмовать двухметровый забор и препираться с охранником ему улыбалось ещё меньше.
"Надо было сначала слезть с лестницы, а потом уже целоваться..."
Он обернулся, обвел палату взглядом и уточнил:
- А охранника никак нельзя подкупить?
- Ага, очень нужно ему из-за тебя с работы вылетать, - фыркнула Энн. Она оказалась тощей и рыжей, с узкими бескровными губами, сложенными в саркастичную ухмылку. - У него таких по два в месяц, каждого выпускать - быстренько на улице окажешься...
Дезмонд ещё раз вздохнул, уже совсем безнадежно.
Подошел к рыбкиной кровати, склонился ближе:
- Предлагаю временное отступление для перегруппировки, - шепнул он ей в ухо, - Поживем, полечимся, и посмотрим, за сколько я смогу их достать так, чтобы нас отсюда выгнали.
Ладонь его нашарила на одеяле рыбкину руку, поднесла к губам.
- И какие бы демоны и драконы в белых халатах не пытались мне помешать - ночью я всё равно приду.
- Молодежь, - неодобрительно резюмировала одуванчиковая бабушка и отвернулась к стене.

- Угу, - кивнула Рыбка, - приходи сразу с гитарой, тортом, шампанским и цветами. Чего уж мелочиться-то? И Кона захвати, мы полуночную вечеринку закатим. А то один парень на всю женскую палату - это несерьёзно. Верно? - она подмигнула Энн.
Рыбка придерживалась принципа: если уж сходить с ума, то коллективно.

- И цыган с медведями, - согласился Дезмонд, и танцующей походкой направился к двери. Обернулся на пороге, поклонился, едва заметно поморщившись, и вышел.
Скоро стали слышны негодующие женские крики, перемежающиеся веселым смехом виновника торжества.
Энн закатила глаза - странного, серо-серебряного цвета - и уточнила у Рыбки:
- Твой жентельмен? - произнесено было таким тоном, каким спрашивают "Это ваша зверушка?" про щенка, пометившего кроссовки спрашивающего.

- Не-а, - немедленно отбрыкалась Рыбка, - Это сам по себе мальчик. Свой собственный.
Во-первых, про Дезмонда вообще было трудно рассматривать с собственнической позиции. А во-вторых... Рыбка не была уверена, что когда-нибудь сможет назвать "своим" хоть кого-нибудь. Хотя... надо будет завести собаку, тогда подобные проблемы отпадут сами собой.
В желудке ощутимо заурчало.
- А завтрак скоро?
Рыбка не умела думать о двух вещах зараз.

- А черт их знает, - передернула Энн плечами. - с таким переполохом, какой устроил им твой дружок, могут и задержаться. Да и то, какой там завтрак. Каша на молоке, фу.
Она высунула язык, иллюстрируя это "фу" и закопалась в одеяльные глубины в поисках чего-то.
А когда вынырнула - в воздухе свистнуло нечто в яркой обертке.
- У меня таких много, - щедро сообщила Энн, и принялась расковыривать вторую шоколадку, оставленную для себя.

Рыбка сцапала шоколадку в воздухе, словно всю жизнь этим занималась. Впрочем, почти так оно и было. От резкого движения сломанная ключица заныла, но Рыбка решила, что эта ерунда не стоит внимания.
- Благодарю, - усмехнулась она, - Хотя от каши, да на молоке я бы не отказалась.
Когда она ела в последний раз? Вчера днём, у Воки перекусила парой бутербродов. А до этого был только кофе в "Делириуме". Ччёрт! А ведь девчонки-то там одни! Без еды и без денег! В то время, как в её распоряжении мягкие перины, розовая пижама и каша с молоком! Буржуйство какое.
Рыбка закаменела лицом:
- Мне пора сваливать. Где кабинет главного?

- За каким хером тебе сдался кабинет? - уточнила Энн слегка невнятно из-за шоколадки - губы её, бескровные, и потому некрасивые, были перемазаны шоколадом. - Главный по-любому сейчас в творящемся бедламе разбирается.
И верно - поверх возмущенных женских голосов и смеха теперь уже слышен был густой мужской бас, интонации имеющий самые нотационные. Если прислушаться, слышно было отдельные слова - "Милейший", "безответственность", "нарушение распорядка".
- А каша холодная и с пенкой.
Бас запнулся, словно услышав это обвинение и поразившись его глубине и бездоказательности, но тут же выправился и продолжил свою лекцию о совести и преступном инфантилизме.

Рыбка неопределённо кивнула то ли благодаря, то ли прощаясь, то ли просто принимая сказанное к сведению, и выбежала из палаты. На пороге ей показалось, что несколько соседок выдохнули с облегчением.
В коридоре собралась внушительная группа из белых халатов и разномастный пижам. Народ галдел на все лады, окружив невысокого, но полного достоинства седоусого гнома и Дезмонда, который нахально ухмылялся во весь рот, нависая над главврачом. Гном самозабвенно вещал. Полуэльф давился смехом.

Дезмонда всегда смешили обвинения.
Какая-то странная реакция организма - когда ему рассказывали, кто он есть, ему всегда хотелось ржать самым оскорбительным образом. Обычно он сдерживался, но сейчас тормоза слетели - он тихо смеялся в кулак, а Самый Главный Врач вещал самозабвенно, как токующий глухарь.
Кажется, ему не особенно нужно было, чтобы его слушали.
Заметив Рыбку, Дезмонд махнул ей и улыбнулся ещё шире.
Ржалось ему как никогда хорошо.

Энн поднялась и, припадая на больную ногу, поковыляла к двери. Встала на пороге - высокая, в светло-сиреневой пижаме. Прижалась к косяку, с интересом глядя на сцену.

Кроме Дезмонда на Рыбку мало кто обратил внимание - все взгляды были устремлены на врача. Так что она почти незаметно подобралась к гному с тыла, немного послушала речь, а потом вздохнула и деликатно потыкала пальцем в белохалатную спину. Гном осекся на полуслове и удивленно обернулся.
- Выпишите нас, - предложила Рыбка в воцарившейся тишине, не утруждая себя долгими вступлениями.

- Милая девочка, - сказал врач, глядя на Рыбку снизу вверх неожиданно спокойно. - С вашим переломом нужно лежать и думать о вечном - о написании завещания, например - а не требовать невозможного. А с вашей спиной, молодой человек, - обернулся он к Дезмонду. - Вообще можно бы сразу ползти на кладбище, но у меня хорошие специалисты. А вам, - возвысил он голос, и Энн у своего косяка вздрогнула, прежде чем иронически усмехнуться. - Вообще нельзя подниматься из постели, иначе вы рискуете хромать всю жизнь.
Он задумчиво обвел непокорных больных печальным взглядом, и как-то очень проникновенно спросил:
- Вы что, не понимаете, что можете умереть?
Дезмонд не удержался, и фыркнул.

На лице у Рыбки не дрогнул ни один мускул. Сейчас она ничем не походила на ту разгневанную фурию, которой была меньше полусуток назад.
- В таком случае, - железным тоном ответствовала она, - Я принимаю на себя полную ответственность за свою жизнь и здоровье. Если нужно что-то подписать - дайте, я подпишу. Но вы меня тут не удержите, у меня в городе есть дела, не терпящие отлагательств.
Вот теперь её было сложно не воспринять всерьёз. Глаза Рыбки блестели двумя серебристыми льдинками, губы упрямо сжались в тонкую полосу. Она выпрямилась и словно бы стала выше ростом. Так смотрят женщины-воины из фильмов и книг. Прошедшие сквозь огонь и воду, повидавшие и кровь, и смерть, потерявшие столько, то больше терять нечего.
Врач приспустил пенсне на кончик носа и окинул Рыбку новым заинтересованным взглядом:
- Интересно... а за жизнь и здоровье вашего друга вы тоже беретесь отвечать?
Рыбка с сомнением посмотрела на Дезмонда и отрицательно качнула головой:
- Нет, он пусть остается. Извини, Дез, но будет лучше, если тебя по-настоящему подлечат. Никому не будет лучше, если тебя скрутит в самый неподходящий момент.
Она привстала на цыпочки и невесомо поцеловала его чуть пониже уха:
- Как только я разберусь с делами, я вас с Коном навещу. Обоих.

- Значит, вот так, - вздохнул Дезмонд с видом ужасно печальным, - Бросаешь верных соратников в одиночестве и идешь решать свои проблемы?
Он фыркнул, пощекотал Рыбке шею и подмигнул доктору:
- Ничего. Я тебе это ещё припомню, коварное чешуйчатое.
У него всё-таки было чутье на ситуации, когда шумное негодование ни к чему не приведет.

Рыбка немедленно высунула язык, комично изобразив собачье блаженство от щекотания. Но когда обернулась к доктору, взгляд ее снова был твёрже стали:
- Ну так что? Где мне расписаться, чтобы меня выпустили из этого... ммм... почтенного заведения?
Гном шумно вздохнул в усы:
- Нигде не надо расписываться. Идите, барышня. Я распоряжусь, чтобы на привратник вас пропустил. Марта, извольте выдать барышне ее личные вещи.
Веснушчатая сестра милосердия в овечьих кудряшках молча кивнула и поспешно увела Рыбку куда-то в дебри хозяйственного крыла.

Дезмонд проводил Рыбку взглядом и лучезарно улыбнулся доктору. Улыбка эта ясно говорила, прямо-таки вопиела - "Давайте продолжим наши разборки, милейший".
Но тот как-то сдулся после общения с Рыбкой, поскучнел и махнул рукой - мол, идите в палату.
Энн проводила взглядом уже Дезмонда - и похромала к себе.
Кажется, жизнь в больнице рисковала стать ещё веселее, чем обычно.

***


Когда Кон очнулся, в окно уже светило солнце. Причем настолько ярко и горячо, будто бы было нацелено специально на него каким-то злым гением, с целью поджарить, или расплавить. Парень недовольно поднял руки, чтобы протереть слипшиеся после сна глаза, да заодно и закрыться от этого адского фонаря, но замер на середине движения, почувствовав странную скованность движения - складывалось ощущение, что за его левой рукой тянулась какая-то нитка, как у марионетки, только толще. Кое как продрав глаза правой рукой, Коновей взглянул на нитку...и начал резко бледнеть - от его руки, от сгиба локтя, к висящему на какой-то железной вешалке пакетику тянулась прозрачная трубка. Такая же трубка тянулась от пакетика к укрепленной на вершине вешалки бутылке, в которой плескалось что-то мутно-белое. При этом левая рука, если попытаться ее сильно согнуть, отзывалась резкой колющей болью в месте соединения с трубкой.
Кон, пытаясь подавить в себе приступ паники, обвел взглядом окружающую его действительность: белые стены палаты, белые простыни на кроватях, белые ночнушки соседей по комнате, белые простыни вместо одеял, какие-то пищащие и попискивающие аппараты, к которым были подсоединены лежащие вокруг люди...
На лбу у парня выступил холодный пот, зубы потихоньку начали выстукивать чечётку, а соседи по палате странно поглядывать на него - то ли их смущал бешеный взгляд парня, то ли он просто им не нравился.
Сам же Кон отчетливо видел перед собой уже знакомую картину: белая комната, белые простыни, белое одеяло, его неподвижное тело под одеялом, врачи в белых халатах и хрипловатый, уставший голос главного врача: "Отключайте."
Если бы не вошедшая в палату мед.сестра, история с буйной паникой и истерикой могла повториться вновь. Но женщина спасла положение. Словно почувствовав напряженную атмосферу, царившую в палате, и локализовав ее источник, она ринулась к койке, на которой начинал подергиваться Кон, ругнувшись сквозь зубы открутила краник под бутылочкой, и по трубке к руке парня устремилась мутная жидкость. Он успел только несколько раз дернуться, да раскрыть рот, после чего оплыл на подушку и закрыл глаза.
Сестра еще некоторое время постояла, сочувственно и, в то же время, с недовольством глядя на парня, и, шаркая рабочими тапочками, вышла вон.

@темы: Город, Оглавление