Некия
Глава 22.
В которой, о, боги! Оскар и Ворона всё-таки делают ЭТО!!! А Дезмонд обетает автономное тело.




Окно комнаты Оскара выходило сразу и на восток и на запад - он позаботился об этом, когда строил Часовую башню. Может быть, выворачивание пространства было не слишком понятно простым смертным, но сам он не считал такое положение чем-то, из ряда вон выходящим. Просто удобная возможность любоваться и рассветами, и закатами не выходя из помещения. А выходить отсюда он не слишком-то любил, чрезвычайно ценя покой и уединение.
По этой же причине он почти никогда не принимал в Башне гостей, в крайнем случае, ограничиваясь нижней комнатой - гостиной и кухней по совместительству. Жители Города знали о нелюдимом характере часовщика и старались лишний раз не докучать ему. Ранним утром ему обычно приносили сломанные часы, он их принимал, тихо сообщал, когда забирать, и точно в срок возвращал обратно - исправленными. По прежнему, не говоря лишних слов. Даже плату брал не всегда, руководствуясь своими личными соображениями, которые никогда не считал необходимым озвучивать.
Странно, но Ворона и Дезмонд, ночующие в его постели, не вызывали ни раздражения, ни ощущения неуместности. Они были здесь своими. И не только из-за золотистых нитей, связавших их с Оскаром. Сама Башня впустила их и приняла, признав... подходящими.
Первая ночь весны выдалась бурной на события и закончилась почти сразу после того, как неугомонная парочка наконец-то уснула. Он успел выкурить лишь одну-единственную трубку - а из-за горизонта уже вовсю лезло бодрое золотисто-розовое зарево, точно солнцу не терпелось поскорее взяться за свои обязанности. Оскар улыбнулся первым лучам и новорожденным зайцам, которые резво скакали по мостовым и стенам домов, неторопливо выбил трубку, шагнул к постели, несколько мгновений полюбовался на спящих и направился вниз - готовить завтрак.

По мановению руки в камине вспыхнул огонь - не жаркий, весеннего тепла хватало с лихвой. Просто так ему казалось уютнее. Оскар раздвинул оконные створки - потускневшие и облупившиеся за зиму рамы от его прикосновений заблестели свежей краской, посеревшие занавески засияли белизной - он делал всё это мимоходом, машинально, почти не концентрируясь.
Оскар ещё не успел узнать вкусовых предпочтений гостей, поэтому просто накрыл стол чистой скатертью и сотворил несколько блюд, накрытых глухими крышками - пусть сами обнаружат то, что им больше всего по вкусу. Такие фокус был из его арсенала самых простых трюков, но, как это обычно и бывает, самое несложное обычно изумляет людей как раз больше всего - главным образом из-за того, что выглядит эффектно. Но именно сегодня он всё это делал не из желания произвести впечатление на смертных - ему просто искренне хотелось, чтобы Вороне и Дезмонду было хорошо в его компании.
От мысли, что он сделает что-нибудь не так и они уйдут от него, внутри просыпалась глухая, какая-то звериная тоска, и он гнал эту мысль как можно дальше.

***


Им снился сон - им, потому что они давно уже не различали, кому какие видения принадлежат.
Спящие, лишенные вечного своего контроля и игры в поддавки - "Я сейчас управляю рукой, а ты беги скорее!" - сознания перетекали и менялись местами, становились друг другом и в друг друга же проникали. Иногда, просыпаясь, Ворона вспоминала что-то из прошлого Дезмонда, а иногда он, поджаривая тосты, будто невзначай упоминал что-то из того, чего знать не мог.
Интимнее, чем секс. Крепче, чем родственные узы.
Им снился сон - и был он странным, двойственным и почти страшным.
Ворона видела себя-пятилетку, смешную и пухлую, плачущую в одиночестве у закрытого окна. Дезмонд видел себя-подростка, сплевывающего кровь на мощеную мостовую и отступающего к стене.
Два глупых образа, они не смогли бы испугать никого другого, но им, сдвоенные, зыбкие, причиняли боль.
У пятилетней Вороны, которую тогда звали совсем по-другому, не было никого, кто взял бы её на руки и унес от холодной зимней ночи за стеклом. У пятнадцатилетнего Дезмонда не было никого, кто прикрыл бы ему спину и с кем потом, шатаясь, можно было бы тащиться домой.
И это "никого" было хуже всего на свете, особенно завязанное на двоих одной и той же эмоцией, ощущением ненужности и пустоты.

Ворона вздохнула, подтянула коленки к животу - она всегда так спала, тогда как Дезмонд, дай ему только волю, расползался на всю ширину кровати - и, не спеша открывать глаза, постаралась снова уснуть. Неприятный сон отступил, и ей совсем не хотелось просыпаться до конца - наученные долгим опытом странствий они всегда старались высыпаться, когда была возможность...
Наглый солнечный луч скользнул по подушке. Ворона мотнула головой, но стряхнуть его не сумела.
Открыла глаза.
Комната была незнакомой - вернее, не слишком знакомой. Ничего удивительного в этом не было - уже несколько лет они редко просыпались на одном месте два раза подряд - и Ворона зевнула. Перевернулась на спину.
"Доброе утро", - сказал Дезмонд у не в голове, и Ворона дернула уголком губ - улыбнулась:
"Доброе"

Ворона зевнула ещё раз.
В её жизни редко случались ленивые утра, когда можно было хоть немного поваляться в постели, без необходимости резко вскакивать, собирать манатки и убегать быстрее, не заставляя хозяина опаздывать на работу. Собственно, большая часть приходилась на выходные и те странные дни, когда им с Дезмондом случалось ночевать на вокзале или вовсе под кустом.
Сейчас стоило ловить момент и немного понежиться в постели - всё-таки такая роскошь выпадала редко...
В том, чтобы быть бродягой, свои плюсы и минусы.
Хаотичность и бешеность всего, творящегося вокруг - один из них, и каждый сам определяет, какой ставить знак...
Подушка была мягкой. Одеяло - в меру теплым. А по потолку, вальяжно шевеля ушами, расхаживал солнечный заяц.
Ворона улыбнулась ему немного растерянно - всё-таки не каждый день видишь такое диво - и вдруг мученически протяжно выдохнула - эта пришла память о вчерашнем дне.
Мгновенно захотелось спрятаться под одеяло и не вылезать оттуда никогда.
Слишком много всего сразу. Такого, чего в вороньем мире не случалось никогда. странных поворотов, внезапных открытий, один Клетка чего стоил... Опять-таки - "высокое и чистое", внезапно оказавшееся ключевым и важным.
Недоумение. Смущение. Растерянность.
"Я жрать хочу", - сказал вдруг Дезмонд, и рывком откинул одеяло.
Пожалуй, это было вполне в его духе, и Ворона позволила ему взять контроль.
У неё самой был мысли - пожалуй, даже МЫСЛИ, которые нужно было думать, и она могла только беспомощно встряхивать головой.

Рюкзак Дезмонд, конечно, не нашел. Как помнилось из вчерашнего вечера - а впрочем, скорее всего, вчерашний вечер был утром - он остался где-то на нижних этажах Башни. А значит, переменить одежду, расчесаться и вообще хоть как-то привестись в порядок им не светило. Ворона только вздохнула - ей было не до того, она думала обо всем на свете и ни о чем одновременно - а Дезмонд махнул рукой.
Если не можешь изменить ситуацию - прими её.
Всё, что они сейчас могли, это встряхнуться по-собачьи, протереть глаза, и пойти искать хозяина с целью выяснить, где в этом прекрасном месте ванная и как в неё попасть. Ну, и заодно, где искать рюкзак, а вместе с ним зубную щетку, расческу и прочие бытовые мелочи...
"Приоритет: дверь"
"Нет, приоритет - лестница".
"А как мы на неё попадем, если не через дверь?"
Ворона пожала плечами. Терминологические споры никогда не были её сильной стороной.
В молчании - даже внутреннем, что было редкостью - они огляделись. Не в силах преодолеть искушение, подошли к окну.
Город встретил их ветром. Пением птиц. Солнцем и запахом весны. Ворона улыбнулась - на мгновение ей стало абсолютно всё равно, о чем она будет говорить с Воки и какого вообще черта она решила тут остаться - Дезмонд рассмеялся, перевешиваясь через подоконник.
Высоты они не боялись, а вид внизу был таков, что впору было шагнуть в него, как в воду.
Блики на яркой черепице крыш. Первая зелень - нежный, трепетный цвет молодых листьев. Залитые светом улицы, блеск в оконных стеклах, ручьи. Весна пришла в одночасье, разлилась в Городе, заполнила его собой, и это было прекрасное чувство - стоять над ним и чувствовать, как щеки пригревает солнце, как волосы трогает ветер, как солнечный заяц вспрыгивает на плечо и тотчас, испугавшись своей наглости, убегает на стену.
...Дверь они, оглушенные, нашли почти нечаянно.
И замерли, открыв рот и глядя на лестницу.
Она внушала. Она была бесконечна. Она была прекрасна.
С счастливым выдохом Ворона, у которой не осталось уже возможности концентрироваться на собственных мыслях, прыгнула через ступеньку. Раскинула руки. Полной грудью вдохнула воздух, словно встраиваясь в окружающий мир, становясь его неотъемлемой частью... Взмахнула руками, совершая ещё один прыжок - и понеслась вниз, уже не раздумывая и не останавливаясь. Они часто так развлекались, порой играя в догонялки с лифтом - в тех местах, где был лифт - и просто обожали стрясаться по лестнице на предельной скорости, уже не контролируя траекторию полета и не задумываясь ни о чем, кроме простейшего - как бы не покатиться кубарем и не разбить нос.
"Раз-два-три..."
В ушах свистел ветер и самым главным было успеть вовремя затормозить.
Они, окончательно запыхавшиеся к концу лестницы, разумеется, не успели.

Оскар слишком поздно заподозрил неладное - только тогда, когда равномерно приближающийся грохот на лестнице стал совсем уж критическим. Он настолько изумился тому, что парочка каким-то образом ухитрилась разогнаться до немыслимой скорости на винтовой лестнице, что бросился к двери со всех ног, даже не подумав применить магию. И немедленно поплатился за эту неосмотрительность - вылетевшее из дверного проема тело Вороны с силой врезалось ему в грудь, разом вышибив весь воздух из легких. Он успел рефлекторно вскинуть руки, и заключить девушку в объятия, и тут же потерял равновесие рухнув навзничь и увлекая за собой Ворону. Пол с силой врезал ему по затылку, в черепе неприятно загудело. К тому же он ударился о доски пола спиной, приняв на себя двойной вес.
Ворона приземлилась сверху и практически не пострадала.
- И... - он со стоном попытался втянуть в себя воздух. Получилось не с первой попытки, - Кто же... из вас... хочет меня... убить?..

- Прости, - сказали они хором, и дружно шмыгнули носом - совсем как виноватые дети. Спуск окончился несколько не так, как они планировали, и теперь было неловко.
"В конце концов, мог бы и не ловить", - заключил Дезмонд цинично, и в их мире это был бы самый логичный и даже в чем-то правильный выход - геройствовать они обожали, синяки на собственной шкуре считали почетными и любили, а вот тормозить в кого-то - это было не то, чего им хотелось от жизни.
Это, в конце концов, могло бы и переломами кончится.
"В этом все мы... Почувствовали, блин, себя в безопасности во всех смыслах".
"Зато теперь он в курсе, насколько мы проблемны в содержании".
"Может, посоветовать ему скорее от нас избавиться? Пока мы ему чего-нибудь не сломали?"
"Сами сломаем, сами вылечим. Поцелуйная магия же..."
"Не напоминай. Пожалуйста, просто не напоминай".
Ворона слегка подумала - и слезла с Воки. Выпрямилась. Растрепанная, виноватая, она выглядела довольно забавно.
- Мы нечаянно, - заключила она печально, и протянула руку - помочь подняться.

- Ну да, удумать такое специально - это совсем уж психом надо быть, - хмыкнул Оскар и осторожно принял руку Вороны, медленно поднимаясь. Конечно, про покушение на убийство она пошутил - убить его было можно, но для этого требовалось нечто, по мощности сравнимое с водородной бомбой, и далеко не одной, - Вы так спешили, чтобы успеть к завтраку?

"А что, нам ещё и светит завтрак? Шикарно!"
Ворона устало возвела глаза к потолку - Дезмонд и еда, эта музыка обещала быть вечной.
- Мы так спешили, просто потому, что это весело. - объяснила она серьезно, и встряхнула головой, перекидывая косу за спину. - Но вообще расческа мне сейчас нужнее, чем завтрак.
Негодование Дезмонда, приоритеты которого явно были расставлены иначе, она проигнорировала.

- Расческа? Хмм, если позволишь... - Оскар провел ладонью по ее волосам, едва-едва касаясь. Взлохмаченные, выбившиеся из косы пряди послушно улеглись волосок к волоску и заструились по спине и плечам изящными волнами, словно Ворона только что побывала у хорошего стилиста. Собственно, он бы мог сотворить любую прическу, просто шевельнув бровью или щелкнув пальцами, но касаться было куда приятнее.
- Если хотите умыться, или там, принять ванну - открывайте любую подвернувшуюся дверь, - он пожал плечами, - Кроме входной, разумеется.

- Если бы я ещё знала, где тут входная дверь... - вздохнула Ворона, и с некоторым недоумением встряхнула волосами. Только что они были туго стянуты в косу и удобно лежали на спине, а вот - расплескались по плечам, напомнили плащ. Впрочем, к чудесам ей, пожалуй, стоило привыкать.
Ну, или бежать отсюда впереди собственного крика.
"Я жрать хочу", - уныло пожаловался Дезмонд, но Ворона не стала слушать. Чистота у неё стояла перед едой, так что она не стала долго думать - развернулась, закрыла дверь на лестницу, а когда открыла - увидела кафель и зеркала, ванну на гнутых ножках и раковину с затейливым краном, чем-то напомнившим дракона.
Удивляться не стала. Сказала немного смущенно:
- Спасибо, - и нырнула внутрь, плотно прикрыв за собой дверь.
Предстоящие гигиенические процедуры воодушевляли.

Только когда за ними закрылась дверь в ванную, Оскар позволил себе болезненно поморщиться, опускаясь в кресло и сжимая ладонями виски. Пальцы стали горячими и боль постепенно отступила толчками, но он посидел еще некоторое время, не открывая глаз. Что-то ему подсказывало, что сегодняшнее происшествие - далеко не последнее и отныне ему придётся надолго распрощаться с миром и покоем.
Почему-то, это его ничуть не расстроило.

Приведение себя в порядок не заняло много времени - когда полжизни по дорогам, учишься со всем справляться быстро. Душ, чистка зубов, заплести обратно косу из распущенных волос...
Ворона косилась в зеркало - пальцы её мелькали, собирая пряди воедино - и чувствовала себя престранно. Вокруг была сказка, раскрывающиеся в разные места двери, зайцы, весна за одну ночь, но сама Ворона была всё та же.
Ничего не изменилось.
Дезмонд скептически щурил на зеркало глаза, и ничуть не удивился, когда отражение им помахало.
Могло ли быть иначе?
"Требую семь гномов и Белоснежку", - только и фыркнул он.
"А я - Стеклянного Человечка", - в тон откликнулась Ворона.
Ручка в виде дракончика любопытно ткнулась мордой ей в ладонь, когда она выходила из комнаты.

Когда Ворона появилась в дверях - свежеумытая, с блестящими глазами и неизменной косой - Оскар не сумел сдержать улыбки и приглашающим жестом махнул в сторону накрытого стола.

Возможно, стоило поблагодарить.
Или уточнить, откуда взялось всё настольное великолепие.
Или вообще спросить что-нибудь...
В любом случае, они не сделали ни того, ни другого, ни третьего - проголодавшийся Дезмонд не склонен был к рефлексии. Скрежетнул ножками по полу, отодвигаясь, стул. Одна воронья коленка была спешно на него затянута, носком второй ноги они заболтали в воздухе.
Тактичности как раз хватало, чтобы дождаться Воки.

- Не деликатничайте, я не голоден, - обронил Оскар, усаживаясь напротив и наливая себе свежезаваренного чаю. Настоящего чая, а не сотворенного магически. Волшебную еду он недолюбливал - хотя смертные и не видели никакой разницы между приготовленным и сотворенным, для Оскара блюда, изготовленные с помощью магии, были безвкуснее ваты или бумаги.
Он отпил глоток из исходящей паром чашки тонкого фарфора и поглядел на них добродушно:
- Ваша тяга к хаосу проявляется спонтанно, или существует какая-то система?

- Какая там система, - отмахнулся Дезмонд, пытаясь решить, чего же ему хочется больше - круассан или блинчик с черничным вареньем. - Скорее уж это основа нашей жизни.
Ворона фыркнула, скорее согласно, чем нет, и разом решила все дезмондовские сомнения, потянувшись за блинчиком. Вторая рука её действовала автономно, наливая в чашку чай.
Всё-таки иногда шизофрения - это очень удобно.
- Всегда срабатывает, когда в жизни начинает намечаться стабильность. Помнится, мы однажды помогали хозяйке дома, к которой набились пожить на пару недель, и которая нас пригласила остаться "на подольше", собирать яблоки... Кончилось тем, что бедная женщина слегла в больницу с сотрясением мозга. А мы совершенно точно ничего такого не хотели! И это только единичный случай, а сколько их было...
Ворона спешно откусила от блинчика приличный кусок, пачкая губы вареньем, и Дезмонд, навострившийся было рассказать ещё что-нибудь, был просто вынужден заткнуться.
Впрочем, это не слишком его огорчило.

- Интересно... - протянул Оскар, задумчиво созерцая содержимое своей чашки, - Если такое происходит с вами постоянно, но вы не только живы, но и сохранили целое число конечностей... а раньше, - он поднял взгляд, - Когда вы ещё не стали... хмм... одним целым. Что-нибудь подобное имело место быть?

Ворона дожевывала блинчик, и с упоением делала вид, что полностью поглощена завтраком. Дезмонд же только плечами пожал:
- Не помню. Меня, кажется, преимущественно пытались отоварить скалкой, прирезать в подворотне, ну, и один раз притопить. Но это были издержки образа жизни, и прилетало чаще мне, чем окружающим. - он вздохнул, отпил чая. - Сложно, знаешь ли, ошибиться с адресатом, когда хочешь отомстить за поруганную дочкину честь...
- А я вообще не помню. - вмешалась Ворона, подтягивая к себе на этот раз круассан. - Кажется, падала, но как-то никому, кроме меня, ничего не было...
Они задумались, замолчали, машинально помешивая в чашке чай, что, конечно, было лишено всякого практического смысла - ничего, что можно было бы размешивать, в нем не было.

Оскар аккуратно поставил свою чашку на стол и прикрыл глаза, привычно нащупывая золотистые нити жизней и судеб. Вот его линия - истончившаяся, сходящая на нет и вновь наливающаяся сиянием. Вот нить Вороны... или Дезмонда? Их судьбы переплелись в единый клубок так тесно, что распутать его будет непросто, если вообще возможно. Он попробовал осторожно потянуть за одну нить, потом за другую... они извивались как живые, норовя опять свиться в тугой узел. Да-а, а ведь разделить их будет куда сложнее, чем он полагал. Да и стоит ли?
- Расскажите, при каких обстоятельствах вы встретились, - попросил он, не открывая глаз, - Если, конечно, это не тайна.

- Это не тайна... - протянула Ворона, с некоторым неудовольствием глядя на собственные пальцы, сжимающие чайную ложечку - она тихонько постукивала по стенкам чашки, и Ворону это слегка нервировало, - Просто ученые до сих пор не пришли к единому мнению по этому вопросу.
- Существует три точки зрения, - подхватил Дезмонд, и поднял ложечку, как указующий перст. Вид у него был, как у строгого, но любимого студентами, лектора, - Первая, и самая банальная, гласит - у неё шизофрения. Я - всего лишь субличность, выделившаяся, как способ защититься от враждебного мира. Впрочем, проверки критикой эта версия не выдерживает совершенно. Настоящие шизофреники понятия не имеют об остальных. У них провалы в памяти и живут они параллельно. И уж точно не рулят телом, как мы.
- Вторая и несколько более интересная, - перехватила нить монолога Ворона, которая после некоторой борьбы отняла-таки у Дезмонда ложечку и аккуратно отложила её на скатерть, - Говорит нам, что параллельные миры существуют, и что он - подселенец из такого мира. Переместиться может лишь душа, не тело. Но душе нужен сосуд, она не может существовать просто так. Я была одинока, я желала компании. Он был одинок, ему нужен был носитель. Вот и слились.
- Третья версия, - вновь перенял эстафетную палочку Дезмонд, - В том, что я умирал. Только попал не в рай, а вот так. Не то наказание за грехи, не то ангелом-хранителем назначили, хрен поймешь.
- В любом случае, - вздохнула Ворона, предчувствовавшая, что зря они со своими теориями, надо было сразу факты, - Однажды утром после очень паскудного вечера я проснулась - и услышала его. Помнится, первым было - "Где я, кто я, и какого хрена тут происходит?" - пусть и в несколько более нецензурном варианте... Было это что-то около пяти лет назад.
- И с постели мы в тот день так и не сползли.
- Потому что никак не могли разобраться с управлением. Это сейчас всё легко...
Она не закончила. Надкусила круассан, запила остывающим чаем.
Они любили вспоминать то время - сейчас всё казалось смешным.

Оскар внимательно выслушал, задумчиво хмыкнул и снова надолго умолк, целиком погрузившись в распутывание сложного золотого узора. Ниточка, ниточка, узелок, тут потянуть, здесь ослабить... в какой-то момент, когда он, наконец, нащупал то, что искал, пульсирующее мерцание нитей стало совершенно гипнотическим, золотистый узор поднялся и захлестнул его как сетью. Он на секунду потерял сознание, а когда очнулся, первое, что он увидел - это свои руки. Непривычно маленькие и сжимающие в пальцах чайную ложечку.
- Что прои... - Оскар осекся. Напротив, безжизненно свесив голову набок, сидело его собственное тело.

Они почувствовали его разом - раньше даже, чем увидели, как закатываются глаза у сидящего напротив. Тепло. Живое тепло в глубине. И ещё - давление. Инстинктивное, не описываемое человеческими словами, рожденное природной потребностью сознания заполнять тело полностью.
Так рука заполняет перчатку, а гелий - воздушный шарик.
До краев, весь предоставленный объем.
Собственно, именно из-за этой потребности они в свое время так мучились, пытаясь хотя бы научиться ходить, не шатаясь и не спотыкаясь на каждом шагу. Отдавать контроль в первое время было мучительно тяжело, приходилось переламывать и перекраивать себя...
Они и сейчас едва не выронили чашку, когда третье сознание инстинктивно потянулось к нервным центрам.
Собственно, и Дезмонд, и Ворона, наученные долгим опытом, могли бы отступить в глубину, отдавая тело, но не стали этого делать. Напротив, не сговариваясь, перехватили контроль, оттесняя пришельца от управления. Это было их тело, и они, во-первых, хотели спокойно разобраться в происходящем, а во-вторых - доесть таки свой завтрак.
"Ну что, Воки, с новосельем, - фыркнул Дезмонд - и голос его здесь, внутри их общей теперь на троих головы, был настоящим, мужским. - Надолго к нам или так, погостить?"
"Мне пора разводить панику, или пока можно подождать?"
Впрочем, они почти и не испугались. Верили в возможности Воки - а в крайнем случае примерно представляли, как ужиться втроем.

"Девочка, а ты внутри больше, чем снаружи", - сообщил Оскар, прислушиваясь к своим ощущениям, когда первый шок отступил и к нему вернулся дар речи.
"Да я же гребаная ТАРДИС!" - рассмеялась Ворона, одним глотком допивая чай.
"Я бы сказал, что здесь поместилось бы еще десятка два таких, как мы. У тебя внутри что, какая-то черная дыра, затягивающая беспечных путешественников?"
"Ты первый беспечный путешественник, которого сюда прямо уж затянуло, - заметил Дезмонд, которого происходящее, кажется, забавляло, - И я надеюсь, это ненадолго, а то придется тебя учить, что у нас где, и как всей этой сложной системой пользоваться..."
Объяснять пришлось бы долго, и вряд ли это было бы просто. Многие понятия они изобрели себе сами, многое понимали интуитивно, а многого не понимали вовсе, только пользовались. И сейчас стоило радоваться, что соотношение сил - два к одному.
Только из-за того, что они были опытней и привычней, и из-за того, что их было двое, тело не дергалось в конвульсиях, не в силах определить, кому же подчиняться. Вдвоем они успешно удерживали Воки в определенных рамках, оставив зрение, слух и ограниченные тактильные ощущения, но намертво отрубив контроль.
Ощущения должны были быть абсолютно непередаваемые.
Такое с ним случилось впервые за всю жизнь, очень долгую жизнь, надо сказать, и Оскар не знал, что делать дальше.
"Если позволите, я бы хотел удостовериться, что с моим прежним телом все в порядке", - немного нервно попросил он.
"Центр тяжести смещен, - предупредила Ворона, в памяти которой до сих пор свежи были воспоминания о том, как матерился Дезмонд, пытаясь в первый раз удержать равновесие в её теле, - И рост здесь меньше..."
"Чувствую, управление потом придется отбирать силой".
Они отступили. Потеснились, отодвинувшись бок о бок на позицию простых наблюдателей.
Чувство было странным - они ещё никогда так не делали.

"Спасибо".
Оскар попытался привстать и не упал только потому, что вцепился в край стола.
"Когда я в следующий раз умру, надо будет для разнообразия регенерировать в женское тело, чтобы поднабраться опыта", - рассуждал он, осторожно перемещаясь к бессознательному себе по периметру столешницы, - "Или даже в детское. Никогда не знаешь, куда тебя занесет в очередной раз".
Приблизившись, наконец, к самому себе, он немного постоял, пережидая неожиданное головокружение, потом потянулся крохотными пальчиками к безжизненной руке, взялся за запястье, нащупывая жилку. Другая рука легла на шею и коснулась сонной артерии. Пульса не было.
"Похоже, возможность умереть мне предоставят прямо сейчас".
Он привычно пошевелил пальцами. Ничего. Щелкнул ими - ноль реакции.
"И магия мне не подчиняется. Совсем роскошно".
Он вздохнул, отступая:
"Девочка, одна надежда на твой поцелуй. Если он не сработает, тогда я даже не знаю... обещай похоронить мое тело с честью - оно мне нравилось".

"Да вы издеваетесь!"
Восклицание Дезмонда было полно негодования - немного преувеличенного, немного наигранного, но в целом - вполне натурального.
"Ты как вообще это сделал, экспериментатор чертов?"
Ворона только вздохнула.
"Думаю, хоронить, если что, будем вместе. Тело, может, и не жилец, но сознание-то во мне. Живет же Дезмонд как-то... Помогай, ушастая скотина"
Они вместе напряглись, вытесняя Воки в глубину. Пусть он и пытался отодвинуться, отдать контроль, и выходило для первого раза просто замечательно, до конца у него всё же не получилось. Сначала подалась правая рука - изначально послушная больше других конечностей, за ней - всё остальное, а там отодвинулся уже Дезмонд, полностью отдавая контроль.
Ворона вздохнула ещё раз, но уже по-настоящему. С хрустом размяла пальцы, возвращая им чувствительность - после скачкообразного обмена местами ощущения всегда слегка притуплялись, в первые недели совместного выживания вообще оставляя впечатление намертво отмороженных - взяла лицо Воки в ладони, чувствуя - кожа опять холодна.
"Этот мир..."
Она коснулась губами уголка чужих губ, шепнула про себя неизвестно откуда пришедшее - "Просыпайся".
Дезмонд с интересом прислушивался к внутренним ощущениям - перспектива жить с Воки в одном теле его не слишком вдохновляла.

Тело и не подумало реагировать.
"Девочка, ты же не лягушку целуешь!" - возмутился Оскар из глубины вороньего сознания, - "Не скромничай, поцелуй по-настоящему. Я не хочу оставаться тут навсегда".

"Если такой умный - давай сам, - огрызнулась Ворона недовольно. - Откуда я знаю, как это - "по-настоящему", если у меня вчера первый поцелуй был?!"
Дезмонд приглушенно заржал.
"Хочешь - покажу?"
"Думаю, с тобой точно не сработает, кадавр ты мой личный..."
"Но хоть посмотришь, как это делается!"
Театр абсурда радостно набирал обороты. Ворона вздохнула, собираясь с духом - ей-богу, если бы Дезмонд не хихикал, ей было бы проще - зашуршала памятью, выволакивая наружу вчерашний вечер...
На сей раз, она действовала уже смелее. Не уверенней - но с тихой решимостью.

У Оскара перед глазами все завертелось, снова нахлынула тьма, но на этот раз он отогнал ее, усилием воли удерживаясь на краю сознания. Выдираться из золотой сетки было больно но он рванулся изо всех сил.
...Его сердце дрогнуло раз, другой, крылья носа затрепетали, судорожно втягивая воздух. Губы раскрылись, наливаясь теплом и с готовностью отвечая на поцелуй. Оскар вскинул руки Вороне на талию, притягивая к себе так, что она скоро оказалась у него на коленях.
- Давай не будем пока останавливаться, - шепнул он в промежутке между поцелуями, - Мало ли что, нужно закрепить результат на всякий случай...

"Это же надо, всё-таки сработало. Хорошо, а то я уже опасался, что придется учиться выживать на троих..."
Дезмонд говорил что-то ещё - болтун, он не мог замолкнуть сразу, даже зная, что его совершенно не слушают - но Ворона уже не обращала на него внимания. Напряженная - это было в крови, в костях и в сердце, даже доверяя полностью, она не могла расслабиться - чувствовала, как потеплели губы под её губами, как Воки перехватил инициативу, и подчинилась, не сразу попытавшись ответить. Неловко, неумело, но искренне.
Она была уже смелее. Одной рукой удержалась за его плечо, сохраняя призрачное равновесие - падать из кольца рук было некуда, но держаться самой было спокойнее - вторую запустила в волосы, пропустила между пальцами темные пряди.
Почему-то это было особенно приятно - почти как гладить волка.

От ее ласки по телу Оскара пробежала электрическая волна. Вот сейчас - самое время не прерывая поцелуя сдвинуть пространство так, чтобы они вновь оказались на шкуре у камина. Бережно уложить Ворону спиной на пушистое ложе, склониться, щекоча нежную кожу шеи кончиками волос...
Оскар не стал. Он прекрасно понимал, что ее чувства до сих пор в смятении, что она еще не готова, еще не решилась.
Его пальцы были внимательными, чуткими и очень нежными, губы - чувственными и лишь слегка требовательными, а от прикосновений бросало в сладкую дрожь. А руки словно жили собственной жизнью, неторопливо исследуя ее тело - умело, но деликатно.

Прежде всего, ей было странно.
И это чувство, не смотря ни на что, оставалось основным. Чувствуя чужие пальцы, слыша стук чужого сердца, пытаясь что-то сделать самостоятельно - ненавязчиво, Ворона была слишком не уверена в своих силах и умениях, которых у неё и не было - она сильнее всего ощущала именно эту вопиющую странность.
Всегда, всю свою чертову жизнь - вернее, тот её отрезок, который хоть как-то отложился в её памяти - Ворона была уверена, что вся эта любовно-романтическая сторона вещей - не про неё.
Куда, в самом деле, с Дезмондом в голове и кучей дурацких мыслей и принципов?
А вот поди ж ты...
И всё-таки это было приятно. Пусть и странно.
"Хотя что там у нас было про то, что нужна именно девственница?"
"Ну, это пока ещё не полноценный акт любви..."
Дезмонд, твои метафоры..."
"Мои метафоры прекрасны. А ты не отвлекайся - почувствует ещё себя обиженным и обделенным вниманием."
Ворона тихонько фыркнула, и удержалась за запястье Воки. Она не то чтобы начинала сползать, но всё-таки так было спокойней.
Уже сама она потянулась к его лицу свободной рукой - обвести черты, проследить их кончиками пальцев.

Оскар занервничал - в желудок ударил холодный ком.
Он замер, только чудом не вздрогнув и не отшатнувшись прочь. А потом медленно, бережно вывернул кисть из ее хватки.
Разумеется, она не хотела ничего такого. Она даже не подозревала ни о чем.
Разумеется, его реакция была всего лишь глупым рефлексом тела - тела, которое слишком хорошо помнило ледяное прикосновение тяжелых цепей - и эта телесная память на миг заслонила все прочие чувства.

Ворона отдернула руки. Сцепив пальцы, устроила их у себя на коленях. Они были сейчас слишком близко, чтобы не почувствовать, как напряглись мышцы, как на миг сорвалось дыхание, и она, не понимая реакции, инстинктивно подстроилась под неё.
Не стоит трогать снова, если от твоего прикосновения вдруг замирают, как при приближении ядовитой змеи. Не стоит спрашивать - расскажут и так, если захотят рассказать. Не стоит требовать слишком многого...
Не стоит вообще требовать.
"Что ж у вас всё не слава богу... - печально вздохнул Дезмонд, но Ворона не стала отвечать. Она выжидала, глядя снизу вверх, словно спрашивая глазами - "Мне стоит слезть? В конце концов, у меня там недоеденный кусок круассана..."

Она ничего не поняла, но не обиделась. Или наоборот, сразу все поняла. Лишнее подтверждение, что Оскар не ошибся в выборе.
Он машинально коснулся запястья, мысленно возвращаясь в ту комнату с каменными стенами, цепями, свисающими с невидимого потолка и кучей соломы на полу.

- Тебе не жмут цепи? - скрипучий голос раздается сверху и со всех сторон сразу.
Стервятник глумливо-заботлив, а левое плечо грызет тянущая боль, которая через секунду распространится по всему телу.
Тварь поймала его в тот момент, когда он был совсем беззащитен, потратив все свои силы на создание Города. Она издевалась и визгливо хохотала, требуя пропуска в его мир. В его башню. В его жизнь.
Джаббервок скорее согласился бы умереть, чем впустить Черного в Город. Умирать бы пришлось бесконечно долго и чрезвычайно мучительно, но он действительно был готов.

А потом случилось странное - Стервятник отпустил его. Просто освободил и исчез - безо всяких требований.
Поэтому Джаббервок позволил ему войти сюда. Более того, позвал его сам. И Черный явился, чтобы нахально врасти в самую ткань этого мира, чтобы убедить Серого в своей полнейшей необходимости. И как только убедился в том, что без него действительно не обойтись, тут же безапелляционно покинул его, оставив в ткани мироздания болезненную незаживающую прореху. Тогда-то и началась зима.

А Ворона продолжала смотреть на него с немым вопросом в глазах, и даже Дезмонд воздержался от язвительных комментариев... по крайней мере, вслух, и за это Оскар был ему сейчас безмерно благодарен.
- Прости, - он погладил ее по волосам и улыбнулся, надеясь, что улыбка не выглядит совсем уж жалкой, - Просто мне еще нужно научиться быть... человеком.

Ворона вздохнула, и всё-таки сползла на пол. Неуютно переступила босыми ногами. Скользнула рукой по столу, снова обходя его. Ей не понравилось сидеть вот так - чувствуя болезненное напряжение, внезапную границу отчуждения. Кто-то более смелый и инициативный, чем Ворона, уже гладил бы Воки по волосам, уже говорил бы что-нибудь, утешая - она же могла только отойти, позволяя прийти в себя и успокоится.
Возможно, в этом был её недостаток - она всегда вела себя именно так, не умея утешать...
Возможно, это было и достоинство.
Видя, как улыбается Воки - криво, словно силой обуздывая внезапную боль, она бы всё равно не смогла бы по-другому. Опасалась усугубить, ждала, пока это пройдет.
"В любой непонятной ситуации заткнись и наблюдай"
Дезмонд внутри обреченно стучался в стенки черепа, имитируя тихий костяной стук.
- А ты хочешь им быть?..
Ворона силой удержала рвавшийся из Дезмонда вопль "Нахуя?!".
С ногами забралась на свой стул.

Оскар беспомощно вздохнул:
- А что мне еще... остается?
Вопрос будто сорвал плотину глубоко внутри и слова вдруг хлынули бешеным потоком:
- Девочка моя, если бы я только мог показать тебе все невероятное многообразие миров, не ограниченных четырьмя жалкими измерениями! О, если бы ты только была в состоянии осознать все это многоцветье красок, звуков, вкусов и чувств, описать которые примитивный человеческий язык просто не в состоянии! Мое сознание может по узорам и трещинкам на древесине прочитать всю историю жизни дерева, начиная с того момента, когда оно было семенем, и историю того дерева, которое произвело это семя, и дальше, и дальше вглубь веков, до самого истока жизни!
- Когда я был истинным собой, я мог создавать вселенные из таких пустяков как горький вкус дыма на языке, или случайно услышанный музыкальный аккорд. Прекрасные миры рождались и умирали, уступая место новым, не менее прекрасным и мимолетным. Я творил и с легкостью разрушал вселенные, ничуть не сожалея о том, что исчезает безвозвратно, потому, что в каждое мгновение рождалось что-то новое.
- Что я могу рассказать человеку о том мире, где родился я сам? А что ты, девочка, можешь рассказать о своем мире крохотной блохе, сидящей на кончике собачьего хвоста? А ведь эта собака - целый мир для нее. Случись тебе стать блохой, ты бы поразилась, насколько разнообразен и удивителен этот мир. Если бы ты стала настоящей блохой, девочка, ты бы прожила свою короткую блошиную жизнь спокойно и счастливо, даже не задумываясь о большем. Но если, превратившись в блоху, ты сохранишь человеческий разум, то обречешь себя на постоянное страдание до самой смерти, ибо будешь вечно сравнивать мир человека и мир блохи, сравнивать и давать оценку, вместо того, чтобы просто жить в свое удовольствие на этой гребаной собаке и наслаждаться этой жизнью!
- И что мне теперь остается? Жалкие фокусы, достойные площадного фигляра. Жонглирование огненными шариками и семьдесят восемь джокеров в крапленой колоде. Я создал этот карманный мирок, в котором вынужден искусственно ограничивать свои природные возможности, чтобы не умереть от скуки! Словно взрослый, который сидит в одном манеже с грудными младенцами - и поражает их своей способностью в любой момент достать любую погремушку из тех, что привязаны за ниточки у них над головами!
Он опустил голову и закрыл руками лицо.
- Если бы ты знала, девочка, как мне за себя стыдно.

Они слушали молча, не шевелясь, словно примерзнув к месту. Слишком много слов, слишком много боли. Пальцы бездумно подобрали со скатерти многострадальную ложечку, затеребили, загладили...
И, вопреки обыкновению, было совсем не очевидно, кто из двоих спросил:
- Как же ты к этому пришел?..
Они не знали, чьим был страх не получить ответа, а чьим - напротив, получить.

Оскар рывком поднялся, шагнул к камину и растянулся там на шкуре, подложив руки под голову:
- Для существа с поливариантной линией судьбы - не все ли равно? Любопытство. Глупость. Тщеславие. Неосторожность. Желание поиграть. Проверка, насколько далеко ты можешь зайти. И в какой-то момент - понимание, что уже не можешь остановиться, что дороги назад нет. Что ты не чувствуешь присутствия твоих сородичей - единственных существ, которые мыслят так же, как и ты - ни в одной из доступных вселенных. Их больше нет. Нигде. Или же им больше нет до тебя дела, - он говорил сухо и отстраненно, уже безо всяких эмоций, - Честнее всего было бы забыть их и стать блохой. Отказаться от магии, учиться жить как вы. Но я пока не достиг в этом особых успехов.

Ворона почувствовала, как дергается вверх уголок губы, как обнажаются зубы в насмешливо-презрительном оскале Дезмонда. Пальцы, гладившие ложечку, сжались, плечи напряглись.
- И не достигнешь, - сказал он, и Ворона вслушалась в это незнакомое звучание собственного голоса с опасливым любопытством. - Если продолжишь думать о мире, как о собачьем хвосте и сокрушаться об утерянных возможностях.
"Блохи, значит? Это как тогда его извращение называется, помимо моральной педофилии - инсектофилия?"
Вороне пришлось силой удерживать его на месте - оскорбленный Дезмонд, а Дезмонд, мир которого сравнили одновременно с песочницей и с собачьей задницей, несомненно, был оскорблен, мог сделать что-нибудь глупое.
Утро, и так превращенное во что-то странное, такого явно бы не пережило.

- Зря ты это так воспринял, Дезмонд, - тускло отозвался Оскар, даже не повернув головы, - Ты принимаешь мои слова за оскорбление лишь потому, что сам презираешь блох. А это - ошибочный подход к жизни. Чем ты настолько лучше блохи, чтобы заслужить право свысока на нее смотреть? Тем, что можешь раздавить ее одним движением ногтя? Тогда и я буду иметь право считать тебя ничтожеством - по праву сильнейшего. С точки зрения масштабов вселенной, между тобой и насекомым нет никакой разницы, так что уйми гордыню. Я не презираю людей, как ты не презираешь человеческих младенцев за то, что они не умеют так же ловко говорить и бегать, как ты. Я вами восхищаюсь. Вы прекрасны и удивительны. Почти как блохи.

- Почти, - хихикнул Дезмонд, позволяя Вороне взять управление и заставить тело расслабиться. Мгновение прошло, он снова был насмешливым комментатором, и никем больше. - Почти... Тогда, если с точки зрения масштабов вселенной я ничем не лучше насекомого, то и ты ничем не лучше человека. Мирозданию плевать, по его мнению все мы равны и проблемы наши ничтожны. Тебя это утешает?
"Болтун"
"Ну, раз до мордобоя не дойдет, да и трагического лишения тебя девственности не случилось, что ещё делать? Только болтать"
Ворона отложил ложку - её уже начинало раздражать собственное стремление держать её все утро в руках - и теперь смотрела только на свои пальцы - аккуратные, с остриженными под корень ногтями.
- Знаешь, - сказала она, пристально разглядывая никому не заметное пятнышко черничного варенья, - я бы хотела показать тебе наш мир. Тот, где луна над пустынной трассой похожа на кусок сыра, где рассвет выливается из перевернутого неба, и земля после дождя пахнет свежестью и чистотой. Где, шагая по рельсам, можно найти бесконечность, а кофе в бумажном стаканчике на морозе лучше всего на свете и полуночный трамвай сонно роняет синие искры...
Она мгновение подумала, машинально пытаясь оттереть пятнышко, и закончила внезапно и почти зло:
- Только тебе бы, скорее всего, не понравилось.

Оскар хотел сказать, что никогда не считал себя лучше человека, но спорить с Дезмондом у него не было ни сил, ни желания. Но услышав тихий голос Вороны, он даже соизволил заинтересованно повернуть голову:
- Не понравилось бы? Почему ты так считаешь, девочка?

- Потому что, - откликнулась Ворона ровным, очень спокойным, голосом. - Это человеческий мир. Маленький. Один из многих. Даже большинство людей его недолюбливают, а половина оставшихся - не видит.

- Расскажи мне о нем, - тихо попросил Оскар.

Ворона тихо рассмеялась - и это был почему-то очень невеселый смех.
- Мир скитальцев и дураков, видящих чудо в листопаде и синем небе, мир идиотов и безумцев, где конфета в нужный момент стоит всех сокровищ мира, а улыбка друга - любых денег. Мир странников и кретинов, где по бордюру нужно обязательно пройти, а по дорожке классиков - пропрыгать, где петь можно, не имея слуха, а выходить в дорогу всегда нужно до рассвета...
Она сцепила пальцы, чтобы не начать жестикулировать. Взгляд она всё ещё не поднимала от стола.
- Больше всего на свете, - начала она тихо, - Я люблю утро поздней весны, когда мир только начинает цвести. Вываливаешься из фуры растрепанным заспанным чудовищем. Рюкзак оттягивает плечи, кроссовки опять в пыли, и небо на востоке только-только светлеет. Знаешь, такие нежно-сиреневые, неверные сумерки, когда даже птицы не поют? И только на горизонте потихоньку наливается алым небо? А у тебя в кармане мятая десятка и мятная жвачка, кофе в термосе кончился ещё вчера, а ехать - до края света, и ещё дальше, и машин нет, потому что рано-рано-рано... Зевая, плетешься по обочине, потому что скучно стоять, а небо всё ярче, и алый уже розовый, и никакого золота и в помине нет. Запах цветущих яблонь и дыма от близкой деревни, и всё застывшее, волшебное, нереальное и сонное. Целый спящий мир, пропахший вишней и абрикосовыми деревьями, яблонями, сиренью, дымом и росой, совсем добрый, и кажется, что так будет ещё очень долго... А потом не успеваешь опомниться - и солнце уже бросается в тебя лучами, и сигналят дальнобойщики, которых, конечно, удивляет человек на пустынной трассе в такую рань...
Костяшки пальцев у неё побелели, так сильно она их сцепила. Ворона удивленно нахмурилась - и не стала расцеплять.
Замолчала, прикусив губу.

Оскар слушал, мечтательно уставившись в окно, не перебивая и, кажется, даже не дыша. Только вот небо за окном во время рассказа Вороны переливалось красками - от нежно-сиреневого к алому и золотому, от розового к пронзительно-синему. Ветер прошумел ветвями принес ароматы яблонь и вишен, бросил в стекло горсть белых и розовых лепестков. Он подумал о том, что было бы здорово бросить все и рвануть в неизвестность - без денег и, конечно, без магии. Где-то, на самой границе слуха, даже послышался сигнал грузовой фуры, но тут Ворона прервала рассказ и все прекратилось.
А Оскар вдруг вспомнил нечто важное, что узнал, пока находился в плену золотых нитей в сознании Вороны. Он приподнялся - с лица его все еще не прошли остатки нездешней безмятежности.:
- Я нашел способ вытащить Дезмонда сюда.

Ворона, всё ещё погруженная в какие-то свои мысли, пожала плечами.

- Девочка...
Оскар исчез и тут же очутился перед сидящей на стуле Вороной - стоя на коленях. Удивительным образом эта поза его нисколько не принижала. Он потянулся к ней и обнял за талию, ткнувшись лицом ей в колени, словно кот:
- Хочешь - пошлем этот Город в преисподнюю и отправимся прямо сейчас - куда угодно? В лес, на трассу, на поезд? Я уверен, с тобой я сумею это сделать! - горячо зашептал он, - Мне понравится любой мир, при условии, что там будешь ты!

Ворона вздохнула. Пальцы, сведенные почти судорогой, расцепились с трудом.
- Неужели тебе настолько одиноко? - шепнула она почти неслышно, и потерла лицо руками - так делают смертельно усталые люди, или когда хотят сдержать слезы. Дезмонд у неё в голове в кои-то веки молчал, предоставляя двоим разбираться самостоятельно, и она была ему благодарна. Язва и хам, способный хоть иногда проявить деликатность...
Наверное, если бы не эта его способность - они переругались бы смертельно ещё давно.

Оскар удивился так, что поднял голову, хотя на коленях Вороны он чувствовал себя весьма и весьма комфортно:
- Мне? Одиноко? Одиноко... - он медленно протянул это слово, смакуя на языке, - Боюсь, девочка, что "одиночество" - это не совсем то слово, которое тут было бы уместно. Одиночество - это слишком человеческое понятие. А я - пока еще не человек... - в доказательство своих слов он оскалился в острозубой улыбке.

- Пока ещё? - удивился в свою очередь Дезмонд, у которого представить Воки человеком не получалось ну вот никак. А Ворона сделала иначе, заинтересованная, почти завороженная - её сознание, как всегда, работало как-то странно, залипая порой на совершенно не подходящие для этого, пугающие вещи - склонилась ближе, поцеловала, впервые по-настоящему сама, осторожно касаясь кончиком языка острых зубов.
Искушение было слишком велико, чтобы его побороть.
"Все идиоты", - с невыразимой печалью вздохнул Дезмонд.

Оскар не выдержал и расхохотался:
- Все-таки, это правда? Ты не готова любить человека, тебя привлекает чудовище? Монстр? Урод?
Глаза его полыхнули оранжевым, прямо как давным-давно, в Доме. Рубашка затрещала, лопаясь на спине, из лохмотьев рванулась пара серых крыльев, резко запахло перьями. Руки с неправдоподобно удлинившимися пальцами резко притянули девушку за талию, миг - и Джаббервок взвился в воздух вместе с Вороной, и устремился вверх, наплевав на такие мелочи, как потолок.

Она рванулась отшатнуться - слова уязвили больнее, чем должны были, чем когда-либо вообще причиняли боль слова - но не успела - пол уже ушел из-под ног, стул унесся вниз. Дезмонд не дал не то что продолжить - начать движения, и мир замелькал вокруг, смазался. Она запрокинула голову, подставляя лицо ветру, и всё-таки сказала - впрочем, вряд ли слова были слышны:
- Я готова любить что угодно, если это что-то - ты.
Слова вязли на губах, не желали срываться вниз.

Шпиль Часовой башни поблескивал где-то далеко внизу - Джаббервок набирал высоту, не заботясь о том, что его кто-нибудь может увидеть. Он поднимался всё выше и выше, смертельно изголодавшись по небу, пока не достиг разреженных слоев атмосферы, где смертным становится трудно дышать. Он мог бы подняться туда, где небо становится сине-фиолетовым, а потом чернеет, но у него в руках была девочка, для которой такой полет закончился бы верной смертью.

Город внизу расплывался, стал сначала россыпью улочек, мостов, вот блеснула река, а потом - расшитым полотном, прекрасным гобеленом, переплелся цветами, напоминая что-то, что они видели то ли во сне, то ли наяву, и никак не могли толком вспомнить.
Зелень - леса на границе, синева - река, что впадает в море. Где-то заливалась-пела птица, но звук этот становился всё тише. Зазвенело в ушах.
Здесь, наверху, ветер был холоден и дик - зверь, никогда не знавший человеческой ласки, не дремавший уютно в кронах дерев. Здесь было трудно дышать, но Ворона ни за что не пожаловалась бы - слишком дивное это было чувство, слишком чудное.
Сердце у неё билось где-то в горле и то и дело норовило провалиться в живот. Глаза начинали слезиться.
Солнце, не дававшее тепла, обливало Город золотом, и сухим шорохом пересыпалось - "Золото - Цвет доверия и веры в мир и миру".

"Она безумна".
Теплый шершавый язык коснулся ее щек, слизывая капли соленой влаги.
"Только такая сумасшедшая могла полюбить нелюдя".
Он сложил крылья и камнем рухнул вниз, увлекая ее за собой, уже не запрокидывая лицо к небу, глядя только ей в лицо - глаза в глаза, прижавшись лбом ко лбу.
Это была даже не примитивная проверка - испугается, или нет...
То, что уже было между ними - не нуждалось в проверках.
"Время настало".
Он расправил крылья - в последний момент перед, казалось бы, неумолимой смертью, - и заложил крутой вираж, направляясь к Башне.

Нужно было держаться.
Нужно было вцепиться в Воки мертвой хваткой, желательно руками и ногами, и, возможно, для полноты картины, заорать, потому что мир опрокинулся, оказываясь где-то под её лопатками, и осталось только синее-синее небо - а там и его не стало - только чужие серые глаза.
Впрочем, тоже похожие на небо.
И, конечно, ветер, который свистел в ушах и рвал одежду, который взметнул тяжелую косу и расплескал кисточку волос на её конце...
Ворона вдохнула этот ветер - дышать было всё ещё тяжело, но каким же вкусным он был! - и распахнула руки, зная, что поступает совершенно по-идиотски, совершенно нелогично, что её, в конце концов, могут просто не удержать... Но не в силах сдержаться.
В чужих объятиях, с целым миром под спиной, она готова была взвыть от накатившего восторга.
Кто из ползающих по земле не мечтает о полете?
Кто из неспособных взлететь не вздыхает тайком о крыльях?
Ладони жгло и кололо, кончики пальцев мгновенно замерзли, и сильнее всего Ворона старалась не зажмуриться.
Почему-то это казалось ей очень важным.

Они влетели в Башню прямо через циферблат - сейчас было не до того, чтобы искать подходящее окно. Конечно, их бы размазало о гигантские валы и латунные шестерни - если бы они были в полной мере материальны.
Но они не были.
Маленькая аскетичная комнатка часового мастера ни за что не вместила бы в себя четырёхметровый размах серых крыльев, но кто бы стал обращать на это внимание в такой момент?
Реальность плыла вокруг них, закручиваясь радужными, черно-желтыми и золото-серебряными спиралями, его длинные, по-птичьи когтистые пальцы переплелись с ее, взгляд серых глаз стал неумолимым и жадным, а одежда превратилась лишь в фантомную условность.
И никакие слова больше не были нужны.

Не сказать, чтобы Ворона была совсем за... Но сейчас она просто решила об этом не думать. Если ты веришь, что над землей держащие тебя руки не разожмутся, почему бы не поверить и в другое, более приземленное? Полет плескался в ней, ветер и бездна внизу, и она снова потянулась за поцелуем сама - ведь, в конце концов, почему нет...
- Вытащите меня отсюда, - сказал Дезмонд, когда губы для этого освободились и нашлось дыхание. - Я резко осознал, проникся и вообще меня тошнит.
Конечно, он преувеличивал, и преувеличивал изрядно.
Но Дезмонд не был бы Дезмондом, если бы в самый неподходящий момент не вылез с замечаниями.

Пепельно-серое существо, словно свитое из тонких полосок света и тьмы, чуть дрогнуло и сощурило ярко-серые глаза с оранжевыми всполохами. А потом просто погрузило когтистую лапу прямо в грудь Вороны и с силой потянуло на себя, вытягивая, выдирая из переплетений золотистых нитей нечто, похожее на человеческую фигуру. Выдернуло - и швырнуло в сторону, как надоедливого щенка.
- Вон! - рыкнуло пепельно-серое и снова обернулось к распластанной девушке, укрывая их обоих от посторонних глаз шатром из крыльев.

Его прокатило по полу и приложило о стену - из легких вырвался воздух, голова загудела и закружилась. Но всё же это была его голова, его легкие, и спина, которой он со всей дури приложился о каменную кладку тоже была его. Ну, и ноги, которыми он накрылся, разумеется, тоже принадлежали ему - и никому боле.
Дезмонд кое-как разлепил глаза, поморгал, и сумел различить перед носом прядь светлых волос - одну из множества, разметавшихся по полу.
"Я - блондин, - подумал он как-то отстраненно - перевернутая комната наплывала на него и тут же рывком откатывалась обратно. Как прибой. В груди, под ребрами, больно тянуло.
Да и вообще болело всё - словно им играли в футбол, а не всего лишь швырнули в стену.
- Это было больно, - сказал он хрипло, больше себе, чем кому-то ещё, и голос оказался мужским, его, настоящим, который вот уже четыре года звучал только в вороньей голове и на разного рода Изнанках. Дезмонд облизнул губы, смакуя его, и попробовал ещё раз, просто так, из удовольствия слышать самого себя. - Это, черт побери, было больно.
Он перекатился на бок - спина отозвалась неприятным тянущим ощущением - встал на колени, придерживая норовящую расколоться голову. Вороны не было - не было этого ощущения присутствия, к которому он успел уже намертво привыкнуть, и это почти испугало. Из носа у него к губам бежала теплая струйка - наверняка кровь.
Видимо, демиург не церемонился, избавляясь от внезапной преграды.
- Все мудаки, - припечатал Дезмонд, и встал, шатнувшись и держась за стену. Здесь он был изрядно выше, и на пол смотрел с некоторым даже недоумением - он ведь уже привык...
Подумав, он посмотрел на свои руки, словно оценивая их заново. Согнул и разогнул пальцы, сжал их в кулак. Пробежался пальцами по лицу, проверяя собственные черты - знакомые и незнакомые одновременно.
Острый нос, скулы, губы...
Поглощенный познанием себя, к двери он направился только после того, как тщательно ощупал зубы и заглянул себе же в джинсы - "Наконец-то полная комплектация!".

Ворона закричала, выгибаясь дугой.
Пожалуй, если бы из её груди рванули сердце, эффект был бы схожий.
Разве что она умерла бы сразу, вряд ли успев почувствовать настоящую боль... Хотя, кто знает, что ощущает умирающий, кроме тех, кто уже ушел за смертную черту?
...Под ребрами резко образовалась пустота. Сознание, оставшееся в одиночестве, дернулось, заполняя весь объем. Исчезло ощущение тепла, не было больше чужого присутствия. Никто больше не смотрел её глазами, не слушал её ушами, не думал о чем-то своем на дне.
Она, наконец, была одна - по-настоящему, так, как одинок всякий человек - и это чувство испугало её. Причинило почти физическую боль, настолько сильную, что она почти забыла о чужом дыхании, чужих пальцах на своих.
Настолько, что не смогла удержать крика.
К счастью, воздух закончился быстро. Ворона закрыла глаза и судорожно пыталась вдохнуть его сквозь сжатые зубы.

Уже давно Воки дал себе обещание не делать этого. Но сейчас он просто не мог смириться с тем, что маленький человечек перед ним, такой теплый и мягкий, кричит, страдая от боли. Поэтому он просто коснулся губами лба девочки, выпивая внезапный ужас и одиночество, и горечь утраты.
- Ты не будешь одна, - мягкий шелест обволакивал ее, звуча снаружи и изнутри одновременно, - Моя маленькая девочка... ты не будешь... одна.

Это помогло - конечно, не могло не помочь. Ворона смогла разжать сведенные судорогой челюсти, вдохнуть полной грудью - и расслабиться. Страшно уже не было, одиноко - да, но уже не до боли. Чувства отхлынули, как волна, как выпитый кем-то напиток, и она, конечно же, не сообразила, что произошло.
В Доме её миновала чаша сия. В Городе - тем более.
- Извини, - шепнула она, не открывая глаз, и облизнула губы - горло было сухим, и пустота внутри, эта чертова пустота...
"Как люди так живут всю жизнь?"
Она ткнулась Воки в шею, обнимая его, прижимаясь, словно стремясь так избавиться от пустоты. Если бы он был человеком, от её дыхания ему, должно быть, было бы щекотно.

Потом он ей объяснит, что их связь с Дезмондом - слишком прочна, чтобы её можно было вот так с ходу разорвать.
Что они будут разделены только в Городе - а как только решать его покинуть, вновь сольются в одно целое.
Что Дезмонда в магически созданном теле почти невозможно убить - в крайнем случае он вернется обратно в тело Вороны.
Это все - потом. Завтра. Или через неделю. Или через год.

А сейчас было место и время только для действий - не для разговоров.
Его тело было весьма умелым в искусстве любви - и он с легкостью мог бы заставить кричать от счастья почти любую женщину. Но сейчас его больше интересовало не тело человека, а его душа.
У животных душа маленькая, почти неразвитая, под стать телу. У бессмертных - могучая душа и такое же могущественное тело. А с людьми всё иначе. Тело у них хрупкое, словно у животных, а душа - огромна, почти как у бессмертных. И как не рушится столь тонкая связь между душой и телом? Это всегда представляло для него одну из величайших загадок Вселенной.

Джаббервок подался к ней, сливая воедино дыхание, срывающееся с губ у обоих, соединяя разумы и душу. И лишь в последнюю очередь - тело.
В конце концов. созидающая сила мира стремится именно к этому - к высшему пику проявления любви.
Ради появления новой жизни.

Мир раскрылся, раздался в стороны, смывая Ворону, как нечто единое, целое и неделимое, имеющее имя и тело, оставляя только обнаженное, размытое "я". Так чувствуешь себя, когда тебя подхватывает океанская волна - подхватывает и уносит, и ты слишком слаб, чтобы побороть её. Так ощущаешь ураганный ветер, который увлекает тебя за собой, и этому нельзя сопротивляться. Нечто неизмеримо более могучее, неизмеримо большее, во власти у которого оказывается твоя жизнь - хрупкая и маленькая перед вечностью.
Только Ворона была частью своей волны и своего ветра - их, и всего мира.
Она не смогла бы назвать своё имя, если бы её спросили. Не смогла бы подняться. Она была одновременно - собой, мужчиной над собой, крохотной комнаткой на самой вершине Башне, самой Башней - и окружившим их Городом.

Кровь стучится в висках в двух разных ритмах. Два дыхания смешались так, что не различить, где чье. Мимо окна пролетела птица, у подножия Башни ушлый торговец продает петушков на палочке, на границе Города несется по мостовой большая собака со стоячими ушами, под Городом кто-то цокает когтями, над Городом солнце, и это всё - одно, целое, неделимое, и это всё - в её бедной голове, и это всё - она.
Местная вселенная, свой номос, целый мир в одном человеке...


На мгновение это прошло. На одно короткое мгновение Ворона снова осознала себя собой - вот у неё пересохло во рту, вот её руки сцепились на чужих плечах и сама она прижимается к тому, кого даже оделенный самой богатой фантазией не примет за человека, словно стремясь стать с ним одним целым, вот простынь сбилась у неё под спиной, а губы жадно ловят воздух, как будто его может не хватить. На языке - странный соленый привкус, жарко и тянет внизу живота - а потом мир снова распахнулся, шире, чем прежде - до небес, до далеких звезд до других планет! - и вспыхнул белым светом, снаружи и внутри, заливая всё, выжигая всё, освобождая всё...
Кажется, она смеялась.

@темы: Город, Оглавление