00:09 

Глава 16

Некия
Глава 16.
Одиссея по Изнанке миров. Часть восьмая: Белый шиповник.




Ворона неловко кружится на месте, пытаясь уследить за волком. Он двигается быстро, даже слишком быстро, а у неё не так хорошо с реакцией, как хотелось бы. Пару раз он достает его за хвост - несильно, скорее обозначая, чем дергая по-настоящему, и совершенно пропускает появление корабля.
Только когда Дезмонд вопит своё "Добро пожаловать", она вскидывает голову.
- Дезмонд, мать твою! - кричит она в ответ, глядя на "Четверг" и вслепую протягивая руку к волку - пойдем, что ли, мохнатый друг мой. - Мне тебя как, сейчас убить, или по пробуждении?
Глядеть на этого улыбающегося идиота совершенно невозможно.
Хочется или прибить - или обнять и ржать навзрыд.

По правде, Степному на корабль не хочется совсем - снова качка, запах соли и понимание, что вокруг - километры и километры воды. Особенно пугает осознание, что нередко и вглубь тоже. Но главное не это, главное - что волк не хочет оставаться один, впервые за много лет. Пси он никогда не считает - она часть целого, но вот остальные его бесят.
Но не в этот раз. Степной тыкается носом в ладонь Вороне, опрокидывает Кона на песок, легко прикусывая за ухо, и первым несется по склону к Четвергу.

Коновей, неподвижно сидя на песке, тихонько смеется и наблюдает за догонялками Вороны и Степного. Когда волк подбегает к нему, он неосознанно задерживает дыхание - не от страха, а, скорее, чтобы не спугнуть неловким движением, не разрушить этот момент - с ним рядом находится живое четвероногое собакообразное...плевать, что несколько часов назад оно ходило на двух ногах и спрашивало:"Нахуй нам полевка?" Появление корабля за спиной он не замечает, пока над берегом не раздается крик Дезмонда. Правда обернуться Кон не успевает - через секунду он уже лежит на песке, а Степной держит его зубами за ухо. Еще через секунду Степной уже несется по направлению к кораблю. А парень, не поднимаясь с песка, громко хохочет и пальцами проверяет ухо - на мести, или унес? Было совершенно не больно, даже не страшно - это скорее продолжение игры, но уже для себя самого.
Коновей поднимается на ноги и, продолжая улыбаться, машет рукой стоящим на борту Дезмонду и Рыбке! Но с места не двигается. Ведь Утес не зря выскочил из тумана. Надо бы все-таки подняться наверх, хотя бы на пару минут.

- Ага! Привет, животное!!! - в полном восторге вопит Рыбка, кубарем скатываясь по трапу и на лету заключая волка в объятия. Крупное мохнатое тело по инерции сбивает ее с ног и опрокидывает навзничь у самого берега, поднимая тучу брызг. Рыбка хохочет в голос.

Дезмонд фыркает, глядя на пламенную встречу Рыбки и Степного и, машет на Ворону руками:
- Иди ты к черту, всё нечаянно и самопроизвольно, я молод и не хочу умирать ни сейчас, ни по пробуждении!
Он смеется, и кривляется, как обожает это делать, но вдруг замолкает.
Ему кажется, что он чувствует странный звон, или запах, или призрак запаха, и он настороженно поворачивает голову. Это странное чувство, словно зазвенела струна, и Дезмонд разом серьезнеет, разводит в стороны руки. Он так давно пытался нашарить что-то подобное, так долго пытался услышать и учуять, а сейчас ему в пальцы отдается звонкая дрожь, пробегает по ладоням к локтям, охватывает всё тело.
Дезмонд слышит призрак мелодии, запрокидывает голову и облизывает губы. Голос его меняется, становится напряженнее и тише:
- Послушай. Пожалуйста. Просто послушай.

Ворона взбегает по трапу. Ей нужно было оглянуться на странно замершего Кона, погладить на прощание шланг, но она слышит болезненное напряжение в голосе Дезмонда и понимает, что это значит.
Не может не понимать.
Доски пружинят под ногами и отзываются теплом. Она ловит напарника за руки, соединяя их в одно, и чувствует, как бегут-текут по коже табуны мурашек. Спина покрывается ими, коротенькие волоски на шее встают дыбом, на языке разливается привкус металла и ноздри щекочет странный запах...
Чем-то подобным пахло в Башне.
Ворона крепче стискивает пальцы Дезмонда в своих. Они стоят совсем рядом, не в объятии, но близко к нему - головы запрокинуты, глаза незряче смотрят в небо. Обоих слегка потряхивает, и мелодия, мелодия... Тихая, на грани слышимости...
Ворона чувствует, как кровь приливает к щекам.
- Он, - говорит она едва слышно, и тихонько смеется - это странный смех. - Он, родимый!
Солнце отражается у них в глазах.

Белое солнце, яркое солнце. Дезмонд стоит в болезненном напряжении и не может отвести от него взгляда. Обычно, если к нему приходит знание дороги, оно приходит мимолетно, едва заметно. Привкусом, отзвуком, призраком запаха. Сейчас у него рот полон пыльной горечью, и по спине табуном носятся мурашки. Дезмонд чувствует нечто большее, чем просто желание приплыть и спросить - он чувствует настоящую необходимость.
Звон в голове и в ушах. Дыхание поверхностное и легкое.
Даже если он захочет сейчас - он не сможет опустить головы.

Ворона почти силой разжимает конвульсивно сжатые пальцы.
Белое солнце выжигает её дотла, и она слышит куда лучше и четче, чем Дезмонд.
Обычно во снах ведет он. Их запах, их вкус, их звуки явственны для него, но сейчас...
О-о-о, сейчас...
Ворона, отступив на шаг, утыкается спиной в руль. Незряче глядя в никуда широко раскрытыми глазами, поворачивается.
Ладони ложатся на рукояти. Мягко, ласковое прикосновение, её бьет легкая дрожь, и вместе с ней начинает подрагивать и сам "Четверг". Судорога идет по парусам, отчего они шуршат и трепещут, по золотой воде разбегается рябь...
Ворона толкается вперед всем телом - и корабль медленно, словно в трансе, двигается с места.
Это не сознательное решение - ни для кого из них.
Это зов, настолько яркий и явственный, что сопротивляться ему невозможно.
Обхватив рукояти штурвала так, что никакая сила, кажется, не сможет разжать эту хватку, Ворона закрывает глаза.

***

Когда у Дезмонда, наконец, получается перестать смотреть на солнце - глаза слезятся и в полне зрения сплошь яркие круги - он сам удивляется произошедшей перемене обстановки.
"Четверг" плывет по какой-то дивно пасторальной местности. Дезмонд моргает и испытывает желание как следует протереть глаза - ромашки, шиповник, всё благоухает и цветет и, почему-то, ему представлялся куда больший декаданс...
"Может, опять не туда заплыли? - думает он тоскливо, и отрывает пальцы Вороны от рукоятей. Мягко притягивает её к себе. Зов сна в ней гораздо сильнее, и если его так крыло...
"Рыбку жалко, - вздыхает он невпопад.

Ворона с трудом открывает глаза. Трет ладонью лоб, совершенно не понимая, что только что случилось. Её всё ещё трясет, и мелодия в ушах остается явственной, но у Дезмонда теплые руки, и сам до отвращения материальный и настоящий, и она потихоньку успокаивается. На всякий случай вцепляется непослушными пальцами ему в рукав.
Пожалуй, из всей их компании только "Четверг" может точно сказать, как и сквозь что они плыли.
И сколько это длилось.
Нос его тыкается в берег. Привычно разматывается лента трапа.
"Приплыли, - кажется, говорит он безмолвно. - А дальше что?"

Они долго стоят в благоухании цветов на теплой палубе, приходя в себя.
Дезмонд чувствует не радость, и даже не удовлетворение - опустошение. Они, наконец, добрались до цели. Но - в гордом одиночестве. Остальные остались на Утесе.
Их вины в этом, возможно, и нет. Но всё равно он чувствует себя выпитым до дна и виноватым.
Всё случилось. Он зверски устал, у него болят ноги, он, кажется, таки признался Рыбке в любви - если это можно так назвать - но нахуя - непонятно.
Они оставили Кона. Если не вернутся - то так и не узнают ничего о прошлом островитянина. Ну, о сновидческом прошлом.
Ворона, наконец, высвобождается. Встряхивается. Поправляет взъерошенную косу.
- Пойдем? - спрашивает она неуверенно, и Дезмонд кивает.
Если уж приплыли - то не уплывать же теперь.

"Четверг", вынужденный опять оставаться в гордом одиночестве, вздыхает, когда они спускаются по трапу.

Воздух здесь до того свежий и чистый, что кажется родниковой водой. Цветы и травы чуть колышутся под легким ветром, будто приветливо машут путникам, прибывшим из далекого далека. Невдалеке блестит озеро - даже отсюда видно, насколько прозрачная в нем вода.
Все здесь - слишком прекрасно, слишком идеально для того, чтобы быть правдой. От этой красоты щемит сердце - наверное, так выглядел Рай до того, как человек совершил грехопадение...
В кустах цветущего шиповника слышится какая-то возня, затем пыхтение и треск веток - и прямо перед Вороной и Дезмондом выскакивает мальчик лет десяти-одиннадцати. Он одет в серые сапожки из мягкой замши, светло-серые штаны, перемазанные землей, белую сорочку в зеленых пятнах от травяного сока и жилетку из черного бархата. Волосы цвета пепла собраны в хвост до лопаток, уже изрядно растрепанный, а руки сильно исцарапаны - не иначе, колючками шиповника, через которые он только что пробирался.
При виде незнакомцев он останавливается как вкопанный, и изумленно таращит на них большие, прозрачно-серые глаза.

- Прекрасно, - говорит Дезмонд, глядя на мальчика сверху вниз и неуютно переступая забинтованными ногами. - Надеюсь, сейчас не окажется, что Воки снится сон, в котором он снова юн и невинен, иначе плаванье наше теряет смысл.
Голос его тих, почти неслышен. Пугать пацана не хочется...
Хотя вряд ли существо из такого места может испугаться.

Ворона присаживается на корточки, оказываясь даже ниже мальчишки.
- Привет, - произносит она, дружелюбно улыбаясь. - Не подскажешь, где мы очутились?

Мальчик некоторое время только хлопает длинными ресницами, но потом, спохватившись, берет себя в руки и вытягивается во весь рост, явно подражая кому-то:
- Приветствую вас, достойные путешественники, - торжественность его тона несколько смазывается звонкостью голоса, - Мое имя - Оскар Джаббервоки, и вы находитесь в моих владениях.
Он чуть склоняет голову в приветствии и тут же снова вздергивает подбородок:
- Что привело вас в эти края?

- Ну, заеб.... - Дезмонд проглатывает окончание фразы, прячет его за внезапным приступом кашля. "Ну, заебись теперь, - единственный комментарий к ситуации, который он может придумать, и больше всего хочется улечься на траву и бездумно смотреть в небо.
Вот. Приплыли. Достигли великой цели, пройдя через немыслимые испытания, неся на себе следы яростных стычек, опаленные жаром, оставившие друзей.
И что теперь?
Божок, которому снится, что он ребенок в цветущем саду.
- Кажется, мы все покойники, - вздыхает Дезмонд.

Ворона только раздраженно дергает головой - заткнись, чудовище, я уже поняла твою позицию, помогать не хочешь - так не мешай - вежливо представляется в ответ:
- Я - Ворона. Это мой друг, его зовут Дезмондом. - странно ложатся слова про друга, если вспомнить, как они знакомятся последние лет пять. - Мы ищем одного человека, нам нужно задать ему очень важный вопрос. Далеко, - он улыбается мечтательно, поймав за хвост историю, почти сказку. - За семью морями и десятью мирами, есть Город. Волшебный, сказочный Город, у которого нет названия, и который все так и называют - Городом с большой буквы. Там есть река, и лес, и море. Есть Часовая Башня и улочки, мощеные камнем. В Городе встречаются разлученные и случаются чудеса. Только недавно в него пришла беда...
Она пытливо вглядывается в лицо мальчику, надеясь увидеть признаки узнавания.
Он же не мог позабыть совсем всё, даже во сне, верно?

- Город? - мальчик вскидывает брови как человек, услышавший что-то знакомое, - Я знаю, что такое Город. Значит, вы прибыли сюда за помощью? Что ж, я отведу вас туда, где вы сможете ее получить... ммм... Дезмонд, - он с легким беспокойством косится на бинты, - Простите мою бестактность, но то, что у вас с ногами - это специально? Вам так нравится?

Ворона понятия не имеет, стоит ли ей облегченно выдыхать, или всё-таки нет.
На всякий случай - кое-чему она за прошедшие годы она у Дезмонда всё-таки научилась, и некоторую часть его паранойи переняла - она решает подождать и посмотреть, что будет дальше. С одной стороны - интересно. С другой стороны - страшновато.
Где ж им в такой ситуации могут помощь оказать?

Дезмонд пожимает плечами:
- Меня слегка пожевал плотоядный туман. Не скажу, что мне это сильно нравится, но я привык.
Скепсиса у него на лице столько, что хватит на то, чтобы убить оптимизм трех Ворон.

Не говоря больше ни слова, мальчик опускается перед Дезмондом на колени и слегка проводит ладонями поверх бинтов. Руки его окутывает легкая дымка, а Дезмонд чувствует уже знакомый сильный жар. Ладони плавно двигаются сверху вниз. Раз, другой, третий... на лбу у мальчика выступает испарина, он слегка закусывает губу.
Боль уходит толчками, в такт ударам сердца. Через минуту ноги полуэльфа полностью здоровы.

Ворона поднимается, с интересом следит за действиями парнишки. Улыбается, поняв, что он делает - правда, реакцию Дезмонда, который ненавидит, когда решают за него и вообще выпендрежник, она представить не берется.

А Дезмонд опирается о её плечо - не сильно, скорее чтобы удержать равновесие, чем зачем-то ещё, и принимается распутывать бинт на левой ноге. Узелок затянут на совесть, лист травы, вложенный к ранкам, превратился в невнятную зеленую кашу, которая уже подсохла на коже. Дезмонд сдирает бинт - должно быть больно, потому что он уже намертво к коже присох, но почему-то нет - комкает его в пальцах. Примеривается было разжать их и бросить - но это место слишком умиротворенное, слишком чистое - и, смутившись, засовывает в карман.
Нога здорова. Остались только тонкие белые шрамики, но если не приглядываться...
Дезмонд, даже не удивившись - после исцеленной руки в Башне- а ведь это было наяву! - удивляться таким вещам глупо - принимается освобождать от бинтов вторую ногу.
- Спасибо, - говорит он, не глядя на мальчика, и Ворона смущенно улыбается, закатывая глаза - принимать помощь Дезмонд не умеет совершенно, "спасибо", пожалуй, предел его возможностей.

Мальчик поднимается на ноги, вытирая пот со лба. Он бледен и выглядит утомленным, но изо всех сил старается не показывать этого.
- А теперь - прошу следовать за мной, - церемонно говорит он, но сделав шаг, останавливается и напряженно смотрит в сторону корабля.
- Вы ведь не одни сюда прибыли? - полуутвердительно спрашивает он, - Я чувствую присутствие кого-то еще.

- Нет, - говорит Дезмонд резко, глядя на Ворону, как Череп на Зайца, что на их внутреннем жаргоне означает "с тихой безмятежной ненавистью". - Ноуп. Ни разу. Я не потащу этот полутруп, я уже сыт им по горло.

Ворона смотрит на Дезмонда, как Хребет на Кролика - что на их внутреннем жаргоне означает "с безграничной усталой нежностью". Про себя она сетует на то, что и не вспомнила про эльфа. Хотя когда ей было вспоминать, в самом деле - сначала корабль усвистел на закат, потом появился, потом у них случился приход от чутья...
Ворона извиняющимся тоном говорит мальчику:
- На корабле есть ещё раненый...

Дезмонд морщится, предчувствуя третий акт драмы "Милосердие в дочерях Евы":
- Но он под снотворным, - заканчивает он за Ворону.

- Идемте! - говорит мальчик таким тоном, что сразу становится ясно: спорить с ним - бесполезно. Он тут хозяин и все будет так, как он скажет.
Они поднимаются на корабль.

- Вот, - говорит Дезмонд с торжественной печалью. - Вот теперь я его узнал.
На лице у него написана полнейшая покорность судьбе.
Ворона толкает его локтем в бок и едва слышно хихикает.
Мальчик - очень серьезный, очень важный - выглядит забавно и вызывает у неё какое-то нездоровое умиление.

Мальчик безошибочно находит ту самую каюту, в которой Рыбка устроила спящего эльфа. Тот по-прежнему прикован и не подает признаков жизни, но, несмотря на бледность и круги под глазами, дыхание у него ровное.
При виде наручников мальчик удивленно качает головой - он не видел раньше подобных вещей. Но вопросы он откладывает на потом, решительно простирая ладони привычным жестом над ранами. И отшатывается, будто его ударили:
- Этого не может быть! Кто-то ранил его... нарочно! Кто? Кто способен на такое?
Он беспомощно оборачивается к Вороне за ответом.

Ворона неосознанно касается царапины на шее, и бросает на Дезмонда вопросительный взгляд - "Мы его били?" - читается в этом взгляде кристально явственно, и Дезмонд пожимает плечами - "Лично мы - нет".. Реакция мальчика удивила их, и говорить сейчас очередь Вороны, потому что Дезмонд детей откровенно опасается.
Маленькие - орут и гадят, постарше - задают неудобные вопросы и совершенно непредсказуемы...
В общении с ними он себя чувствует слоном в посудной лавке и, как правило, старается их избегать. А то скажешь что-нибудь не то - а у дитенка травма на всю жизнь.
Хотя, может быть, это застарелые комплексы.
- Мы, - говорит Ворона мальчику совершенно честно, подразумевая скорее "люди", чем "мы конкретно", и бесцеремонно вытягивает из кармана Дезмонда бритву. - То есть, его не лично мы, я вообще против таких способов...
Она раскрывает лезвие и осторожно показывает его на раскрытой ладони.
- И вот сейчас мы ему устроим локальное грехопадение, - хмыкает Дезмонд.

У юного Оскара темнеет взгляд, когда он рассматривает блестящее лезвие широко раскрытыми глазами. Осторожно протягивает руку, но в последний момент отдергивает, боясь дотронуться. Эта вещь явно пробовала боль на вкус. Может быть, пробовала и... смерть. Но он не уверен, хочет ли это знать наверняка.
- Зачем вы это делаете? - глухо спрашивает он, отворачиваясь.
Он действительно не может понять. В его мире ещё никто никому не причинял боли намеренно.

Ворона растерянно смотрит на Дезмонда, но тот только пожимает плечами. Дезмонд носит в кармане бритву, потому что иногда это единственный способ защититься, и если бы его спросили в лоб, убивал ли он когда-нибудь, он бы только улыбнулся с легкой грустью - я никогда этого не хотел... - и промолчал бы.
Дезмонд и мораль - вещи странно совместимые.
Ворона, почему-то чувствующая себя виноватой за обоих, тяжело вздыхает.
- В моем мире, - говорит она медленно, - порой нет другого способа избежать боли - только причинить её самим. А если ты спрашиваешь, зачем вообще причинять боль, изначально, то мы не знаем. Мы всегда только защищались.
Возможно, это не совсем правдивое всегда... Но Ворона точно никого не била просто потому что хотелось.

Мальчик, ничего больше не спрашивая, чуткими пальцами касается повреждений на теле эльфа. Кривит губы, чувствуя отголосок чужой боли, причиненной злым железом. Трогает наручники и отдергивает руку, как обжегшись, - это тоже железо, не такое злое, но все равно, нехорошее.
- Снимите это, - тихо говорит он. И это не просьба и не приказ. Всего лишь озвученная необходимость.

Дезмонд мгновение кажется смущенным - наручники надевала Рыбка, ключа нет - но потом, вспомнив, что это сон, пусть и странный, просто раскрывает наручники прикосноверием руки.
Вороне хочется спросить, почему мальчик не может сам, но в первый момент она теряется, а потом становится поздно.

Оскар благодарит Дезмонда коротким кивком, не глядя на него. Он смотрит только на раненого. И принимается за дело. Нежно-нежно, невесомыми движениями самых кончиков пальцев он гладит его лицо, грудь, спускается ниже. Кисти маленьких рук, как и в прошлый раз, окутывает дымка, но теперь она выглядит иначе - плотная, светящаяся в полумраке каюты как серебристый туман. Повинуясь его безмолвному приказу, начинают срастаться разорванные ткани, останавливаются внутренние кровотечения... Оскар не видит и не слышит ничего вокруг, в висках отчаянно - тук-тук-тук - бьется пульс. Ему доводилось раньше исцелять царапины и ссадины, иногда поврежденные лапки и сломанные крылышки у зверей и птиц, найденных в лесу, но с такой нешуточной ситуацией столкнулся впервые.
В глазах его темнеет.
"У меня не хватает сил. Я и так потратился на лечение Дезмонда... Я не смогу... Я еще маленький..." - шепчет слабый, предательский голосок где-то в глубине сознания.
Он зажмуривается, изо всех сил прогоняя черную дурноту, резко откидывает голову, широко раскрывает невидящие глаза.
Ворона и Дезмонд замечают, как его зрачки заволакивает яростное оранжевое пламя.
- Я - сын демиурга! - звонко восклицает он во весь голос, - Я смогу!
Ладони его сводит от жара.

Ворона делает шаг к мальчику. Ей страшно смотреть на него, на рыжий огонь глаз - в этом огне Дом, призрак Дома - и она обхватывает его ладонями за плечи. Чувствует, как колет пальцы, как дрожь идет по рукам, прокатывается по спине. От неё сводит зубы, волосы, как наэлектризованные, потрескивают в косе, и это ощущение силы Вороне совершенно незнакомо, но почему-то очень близко. Ей пкажется даже, что если она сейчас выбросить в сторону раскрытую ладонь - с кончиков пальцев сорвуться электрические синие разряды...
Она не разжимает хватку, чтобы проверить.
Она не собирается оттаскивать мальчика. Крепко вцепляясь в его плечи, она надеется почти инстинктивно. что он найдет способ взять немного ее силы, почувствует её желание поделиться.
Во всех книжках, которые Ворона с таким упоением читала полжизни, это возможно...
Дезмонд тихо спрашивает сам себя - сын демиурга? - и, не желая оставаться в стороне, цепляется за Ворону.

Чужая сила вливается в него - чужая, но не чуждая, она отдана добровольно. Оскар знает, как это делается - теоретически. На практике отец строго-настрого запрещал ему брать энергию у смертных. Но сейчас это его единственный выход, чтобы не сорваться, не потерять самого себя в темном холодном круговороте...
Тело на корабельной койке, прошитое силой, вздрагивает как гальванизированное, выгибается дугой. И распахивает глаза.

Оскар разрывает спонтанно возникшую цепь силы и почти падает на руки к Вороне. Его ладони покрыты белыми волдырями от ожогов, но боли он пока не чувствует.
- У нас... получилось? - едва слышно спрашивает он, боясь открыть глаза и увидеть непроницаемую черноту.

Эльф, обмякнув, снова падает на кровать - уже безусловно живой и в сознании.

Эльф трепещет ресницами, и, шипя, тянется ладонью к лицу, не открывая глаз. Кажется, это были не самые приятные мгновения его жизни.

Ворона ловит мальчика, не позволяя упасть. Ее почти не задело, так, на излете, руки слегка потряхивает, но это ничего. Они ведь успели под самый конец, кажется, и их, к тому же, двое...
- Получилось, - говорит она ласково, а Дезмонд, на всякий случай придерживая бритву кончиками пальцев, уточняет:
- Чей ты сын, малыш?

Мальчик расслабляется, губы его, почти против воли, расплываются в счастливейшей из улыбок:
- Получилось... - повторяет он, а потом все-таки решается приоткрыть ресницы. Картинка чуть расплывается и дрожит, глаза слезятся, но в целом - ничего страшного. Он выпрямляется, пошатываясь слегка.
- Теперь, когда ваш друг в порядке, - церемонно изрекает он, - Мы можем идти. Я познакомлю вас с отцом - и, если вы окажетесь достойны его помощи, он окажет ее.
Смутившись, Оскар прибавляет, уже совсем другим тоном:
- Только не говорите, что я брал у вас силу... ему это не понравится.

Дезмонд ржет, оценив уклончивость ответа, и бросает слабо шевелящемуся эльфу:
- Слышишь, ушастик? Ты нам друг!
Тот только шипит на него в ответ по-змеиному и садится, держась рукой за голову.
Ворона усмехается в тон: - Слышишь, Дез? Мы в перспективе недостойны!

- В перспективе, да, - кивает Оскар. Ворона все еще по инерции продолжает его обнимать и это ему явно нравится. У нее мягкие, теплые руки, ласковый голос, а еще от нее приятно пахнет. Словно чем-то давно забытым, но смутно знакомым, родным и близким. - Лично мне кажется, что вы - хорошие, но мало ли, как решит отец... - он неопределенно шевелит плечом, - И я бы на всякий случай посоветовал оставить здесь... оружие. В этом месте вас не поджидает опасность, даю слово.

Дезмонд молча качает головой и убирает бритву в карман. Дело не только и не столько в опасности - дело в принципе. Он не выходит без нее никуда с тех пор, как научился с ней обращаться. А было это давно...
Ворона закатывает глаза и тихо говорит мальчику с неожиданно доверительными, задумчивыми интонациями:
- Мы не хорошие, Оскар. Мы разные - когда какие...
Она выпускает его из рук, думает мимолетно, что те же два года назад она, если бы ей в объятия падали, на потолок бы взбежала, только бы этого избежать.
Эльф на кровати смотрит на всех даже без ненависти уже - с безграничной усталостью. На лице у него так и написано "чокнутые люди, как вы меня достали, подохнуть не дадут спокойно"

Мальчик измученно вздыхает, потирая виски тем самым жестом, который не раз видел у отца. На него сегодня свалилось столько всего, что он решает не настаивать. В конце концов, он хотел как лучше, не хотят - пусть объясняются с его отцом самостоятельно...
- Мое имя - Оскар Джаббервоки, - он обращается к эльфу тоном принца крови, - Как мой гость, вы находитесь под моей защитой и покровительством. Прошу следовать за мной.

Дезмонд смотрит на эльфа с плохо скрываемым интересом. Ему любопытно, как тот будет реагировать на такое заявление, да таким тоном, да с обещанием защиты. Эльф гордец, вряд ли он стерпит такое от мальчишки... На всякий случай он не убирает руки от кармана - если ушастый вздумает дурить, успокаивать его будет именно он...
Ворона словно невзначай шагает так, чтобы прикрыть мальчика. С эльфа станется...
Хоть его и жалко.

Он переводит взгляд с одного лица на другое. Ему безразлично, кто перед ним - мужчина, женщина, ребенок - все они повинны смерти.
Но он не дурак. Он не знает ситуации, не знает, где он и что происходит. Не сможет управлять кораблем в одиночку.
Потому он решает выждать. Проявить благоразумие.
Молча поднимается и выжидательно смотрит на мальчика - веди.
Назвать свое имя не приходит ему в голову.

- А вы не очень-то вежливы... - непонятно, как мальчишка ухитряется смотреть на эльфа сверху вниз, будучи ниже его на добрых две головы, - Так и быть, я спишу это на посттравматический стресс, - милостиво кивает он.
Или же просто смертный плохо понимает, с кем имеет дело, но эту мысль Оскар не считает нужным озвучивать. Просто спускается с корабля, жестом приглашая путешественников за собой.

Заросли шиповника на первый взгляд растут совершенно случайно и естественно, но на самом деле образуют огромный хитроумный лабиринт - если точно не знать, куда идешь, можно плутать в колючих коридорах очень долго. Оскару не нужно считать повороты, чтобы прибыть туда, куда следует, он двигается уверенно и быстро, невзирая на болезненную бледность.

Дезмонд вертит головой, оглядываясь по сторонам, но вокруг только шиповник, шиповник, шиповник и ничего кроме шиповника. Ворона, которой заросли не слишком интересны, наблюдает за эльфом. Он красивый, движется изящно и плавно. Ворона думает, что, пожалуй, никогда не видела существа красивей...
Эльф шагает впереди. Слова о вежливости, кажется, не заинтересовали его.

В шелест веток на ветру постепенно вплетается далекая мелодия - та самая, что позвала Ворону и Дезмонда, та самая, что не позволила им задержаться ни на одну лишнюю секунду. С каждым шагом музыка звучит все явственнее - это кто-то играет на клавесине.
Подойдя поближе, они различают и пение - бархатный мужской голос выводит:

«Их схоронили в разных могилах,
Там, где старинный вал.
Как тебя звали, юноша милый,
Только шиповник знал.
Тот, кто убил их, тот кто шпионил,
Будет наказан тот.
Белый шиповник, вечный шиповник
В память любви цветет».

Тут в мелодию вплетается новый голос, детский - высокий, ясный и чистый:

«Для любви не названа цена,
Лишь только жизнь одна,
Жизнь одна, жизнь одна.
Для любви не названа цена,
Лишь только жизнь одна,
Жизнь одна, жизнь одна».

Мальчик шагает под увитую благоухающими цветами арку и восклицает:
- У нас гости, отец!
Музыка смолкает.

Ворона узнает голос.
Нужно быть не-ею, кем-то другим, чтобы не узнать.
Уголки губ против воли растягиваются в улыбку, и, знай она песню - мелодия знакома, именно она до сих пор слегка звенит в ушах после безумной гонки по морям Изнанки, мелодия, но не слова - обязательно подпела бы.
Под цветущую арку она вступает первой.
Дезмонд с эльфом останавливаются на полшага позади.

- Ну, здравствуйте... гости, - улыбается Воки.
Он сидит перед старинным клавесином на плетеном стуле, а на коленях у него - девочка в белом платье, на вид чуть младше Оскара. У нее такие же серые глаза, обрамленные длинными черными ресницами, только черты лица нежнее, а пепельные волосы, завитые в крупные локоны - чуть светлее, чем у него.
- Я вижу, с моим сыном, Оскаром, вы уже имели честь познакомиться. Позвольте представить и мою дочь - Анну Фиону.
Девочка важно склоняет головку, кудри рассыпаются по плечам.

Дезмонд не удивляется.
Что-то подобное он подозревал ещё с выкрика мальчика - "Я сын демиурга!" - и сейчас только убедился в этом подозрении. Ему даже смешно от собственной изначальной ошибки.
Не демиург, которому снится, что он ребенок в райском саду. Но демиург, который видит сон про своих детей.
- Личный местечковый рай, - вздыхает Дезмонд, с некоторой даже печалью глядя на клавесин. - Здравствуй, Анна, здравствуй, Воки.
У него жуткое дежа-вю - Башня, первая встреча, робость на пороге...
Только там девочка с серыми глазами не смотрела на них так важно и забавно.

Ворона склоняет голову, присоединяясь к приветствию.
Ей почему-то очень грустно и немного неловко, словно увидели что-то личное, почти интимное, не предназначенное для чужого взгляда. Здесь Воки счастлив. А они - незваные гости, пришедшие сюда с вопросами о бедах и с бритвой в кармане.
Может быть, пришедшие зря?
Она не спрашивает. Молчит и ждет, что скажет им Воки.
Уж что-что, а выжидать Ворона умеет лучше всего.

Цветущий сад. Дети. Человек за музыкальным инструментом.
Он смотрит вокруг, совершенно не понимая, что происходит и зачем.
А не понимая - молчит. И ни на кого не бросается.
Раны не болят.
Это - блаженство.

- Молодой человек, - укоризненно обращается Воки к сыну, - Почему вы позволяете себе появляться перед гостями в таком неподобающем виде?
Оскар-младший устремляет взгляд на собственные, перемазанные землей штаны и скулы его медленно наливаются румянцем.
- Прошу прощения, - смущенно выдавливает он. От прежней снисходительной самоуверенности не остается и следа. Он порывисто пробегает пальцами по растрепанным волосам, скорее, еще больше их взлохматив, чем приводя в порядок, потом поднимает взгляд на отца:
- Это - Ворона, Дезмонд и... еще один путешественник, пожелавший остаться неизвестным...
- Я знаю, - спокойно роняет Воки.
- И... им нужна помощь.
- Знаю.
- И я посчитал своим долгом... привести их сюда.
- Благодарю за труды. А сейчас - извольте пойти и привести себя в порядок.
Воки говорит тихо и тон у него мягкий, но всем присутствующим становится ясно, что с ним лучше не спорить. Мальчик коротко кивает Вороне и Дезмонду, мимоходом стреляет взглядом в эльфа и исчезает за цветущим кустом.
Воки что-то шепчет на ухо дочери и Анна Фиона сползает с его колен, сгибает коленки в изящном вежливом книксене и убегает вслед за братом.
- Ну что ж... - Джаббервок приглашающим жестом указывает гостям на еще три плетеных стула, таких же, как у него самого. Разумеется, минуту назад никаких стульев не было и в помине, - Вы желаете сразу приступить к делу, или сперва отдадим должное вежливой беседе? Может быть, желаете чаю, или еще чего-нибудь?

Ворона смотрит сначала на мальчика, пытаясь найти у него неподобающий вид - потом на собственную одежду и руки. И совершенно по-детски краснеет. Она вся в пятнах засохшей крови, в отблесках золота, после того, как облилась из шланга пузырьковой жидкостью, у неё царапина на шее, коса растрепалась после бешеной гонки, на белой футболки наверняка зеленые травяные следы. Дезмонд выглядит не лучше - босой, всё в той же же крови - ведь со Степным они возились вместе - в художественных огрызках штанов, которые можно скорее назвать шортами...
И после этого Воки ещё упрекает ребенка в том, что он неподобающе выглядит?
Чувствуя себя совсем неловко, Ворона забирается на стул и садится, подтянув одну коленку к животу и опираясь о неё подбородком. Это сон, да Воки и положено создавать вещи из ничего, так что она не удивляется.
И желание у неё сейчас одно - задать вопрос и уйти. Потому что они тут очевидно лишние. Настолько очевидно, что ей самой от этого неприятно.
- К делу, пожалуйста, - говорит она через силу и нервно дергает плечом. - Мы сейчас такая аховая компания, что не знаю, чем мы вообще думали, когда сюда спешили таким составом и в таком виде.

Дезмонд машет Оскару, и устраивается по-удобнее.
Велико искушение запросить джина, или виски, или хотя бы вина, но он сдерживается.
Не то место и не то время... Да и Ворона опять встанет на дыбы и выйдет вместо серьезного разговора фарс и споры на двоих, даром что они в разных телах.
Эльф занимает свой стул и сводит пальцы в замок перед носом.
Ему идет молчание, хотя кажется, что он готов в любой момент атаковать. Может, особенность личности, кто знает.

Джаббервок слегка откидывается назад, внимательно рассматривая троицу сновидцев-путешественников. У всех троих очень сиротливый вид, даже у эльфа.
- Я не знаком с тобой, мальчик, - наконец, произносит он, обращаясь к эльфу, - Будь добр, назови свое имя.

Эльф не двигается. Даже веки не вздрагивают.
Только губы шевелятся едва заметно:
- Кто ты, чтобы я назывался тебе?

Воки задумчиво склоняет голову набок, волосы, похожие на серые птичьи перья, свешиваются с одной стороны.
- Мальчик из вымирающего народа... из гибнущего мира...
Голос его исполнен спокойного сочувствия.
- Ты хотел бы остаться там, верно? Гордо умереть вместе с остальными? К сожалению, или к счастью - зависит от точки зрения - у тебя иная судьба.

Слегка раздуваются крылья породистого носа, напрягаются пальцы, но кроме этого - ничего.
Эльф повторяет тем же сухим шепотом:
- Кто ты?

Джаббервок отвечает не сразу. Но - все-таки отвечает:
- Здесь меня знают как Оскара Джаббервоки. И я - не человек. Пока что с тебя будет довольно и этой информации.
Голос его звучит с усталой тоской, словно он отвечал на этот вопрос бесчисленное множество раз.

- Филавандрель, - говорит эльф, после некоторого размышления, и замолкает снова, ясно давая понять, что больше ничего говорить не намерен.

Джаббервок коротко кивает, принимая сказанное, и поворачивается к Вороне с Дезмондом:
- Теперь вы, друзья мои. Если уж вы оказались здесь, значит, иного выхода не было. Так что рассказывайте. С самого начала.

Ворона округляет глаза:
- С самого начала?!
А Дезмонд хихикает и произносит почти торжественно, с самым серьезным видом :
- Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог!

Джаббервок лениво кивает без улыбки - продолжай, мол. Одергивать надобности нет - они явно прибыли сюда не для того, чтобы паясничать. А у него в распоряжении сколько угодно времени.

Дезмонд улыбается и продолжает - память у него хорошая, особенно во сне, где он может свободно пользоваться и вороньей, да ещё и своё предсмертие способен не забыть - так что слова льются легко и непринужденно, в едином ровном ритме - так читают пономари в храмах:
- Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его. Был человек, посланный от Бога; имя ему Иоанн...
Ворона прячет лицо за ладонью и, на фоне нудного бубнежа Дезмонда, которому, кажется, нравится идея пересказать Воки всё Евангелие от Иоанна - ну, или на сколько хватит памяти - спрашивает:
- С которого начала? С того, в котором в Городе пошел снег? Или с того, в котором они решили плыть тебя искать? Или с того, где подобрали меня?
Эльф смотрит на этот цирк, и, если пристально смотреть ему в глаза, увидишь безграничное удивление.

- С того, как решили плыть, - поразмыслив, решает Воки, - Как это вам в голову пришла такая... оригинальная идея?
Он знает, как подействовал снегопад на большинство жителей. Но он ничего не мог сделать. Это очень печальное слово, если вдуматься. "Ни-че-го".
На бормотание Дезмонда он обращает внимания не больше, чем на жужжание какой-нибудь пчелы.

- Я не присутствовала при зарождении этой эпохальной мысли в их головах, - вздыхает Ворона и недовольно смотрит на Дезмонда, который с блаженной улыбкой - я глас вопиющего в пустыне: исправьте путь Господу, как сказал пророк - продолжает своё чтение и явно не намерен ей помогать. - Но подозреваю, что все были пьяны и всем было весело. Вообще, если я правильно понимаю, они просто пили во сне с Рыбкой... - она плохо понимает, откуда приходят эти слова и знания, но они приходят. Выскальзывают на язык ровно в тот момент, когда он их произносит.
Сны, - думает Ворона. - Этим можно объяснить всё.
- А потом им вдруг подумалось, что было бы забавно навестить тебя. Дезмонд хотел предложить тебе выпить, - тот кивает - Я не знал Его; но для того пришел крестить в воде, чтобы Он явлен был Израилю - Рыбка решила, что славно было бы уточнить, когда кончится локальный ледниковый период. Ну, и поплыли. В пути немножко протрезвели, первая часть отошла на второй план, вторая расцвела и стала доминировать...
Она разводит руками, как бы говоря - дальше рассказывать совсем долго.
Виновато улыбается, вспоминая о Степном.
Они сделали некрасиво, да...
Ей жаль, но по-другому не выходило.

- А потом это любезный юноша, - легкий кивок в сторону Филавандреля, - Пожелал к вам присоединиться и предложил свою посильную помощь, так?
В серых глазах светится добродушная ирония.

- ...На другой день опять стоял Иоанн и двое из учеников его...
- Можно сказать и так, - улыбается Ворона. - Разве это важно?

- Все важно, девочка. Ты осознаешь, где находишься? - он обвел рукой шиповниковый сад, - Думаешь, это просто сон? Посмотри на Филавандреля - как думаешь, он настоящий, или просто порождение чьей-то фантазии? Или, может быть, лучше будет спросить у него самого?
- Как ты считаешь, мальчик? - он поворачивается к эльфу, - Ты - всамделишный, или понарошку?

Тот разлепляет губы и отвечает:
- Я есть то, что я есть.
И замолкает снова.
Кажется, у него страсть к бессмысленным глубокомысленным сентенциям.

Ворона смотрит на эльфа - и снова на Воки.
- А это не просто сон? - уточняет она недоуменно, и Дезмонд - Говорит им: пойдите и увидите - вопросительно склоняет на бок голову.
На вкус, на запах, на ощущение это самый обычный сон.
Разве что везет им, как утопленникам.

- Девочка, ты бы ещё единорога назвала "просто лошадью", - хмыкает Джаббервок, - Это не порождения фантазии - твоей, моей или Дезмонда. Это варианты реальности - той, что могла бы случиться, да не случилась, или может случиться когда-нибудь, или случится при определенных обстоятельствах, или не случится никогда. Я думал, раз уж вы догадались призвать корабль и найти сюда дорогу, да ещё и прихватить попутчиков - вы знаете, что делаете. Что, мальчик? - это уже Дезмонду, - приятно ощущать почти абсолютное могущество?

Дезмонд облизывает губы, проглатывая недосказанное, и усмехается:
- Я всю нашу общую жизнь так странствую, - говорит он, подергивая себя за прядь светлых волос с выражением сосредоточенной задумчивости на лице. - Я не сплю и не вижу снов - я блуждаю между ними, как сейчас. - он встряхивает головой и пожимает плечами. - Ничего экстраординарного, такого, чтобы насторожиться, не происходило. Всё в пределах возможного.
Ворона переводит взгляд с него на Воки.
Это что же должно случиться, чтобы она вляпалась в мир к вымирающим эльфам?
Фантазия пасует.

- А часто ты вытаскивал из своих путешествий живых... существ? - Воки вопросительно вздергивает бровь, - К слову, этот мальчик - единственный эмигрант, или вы прихватили кого-то еще?
Во время разговора он машинально прощупывает нити-связи... ох, какой там клубок! С ходу не развяжешь. Да и надо ли?

Дезмонд задумывается, пытаясь вспомнить.
Был один случай, когда он спас котенка химеры из сна какого-то дурака. Был другой случай - когда с ним до самого пробуждения путешествовала миленькая девушка, разве что глаз у неё было три.
Правда, стоило проснуться - и они исчезали.
Следует ли из того, что Воки упрямо зовет эльфа эмигрантом, что на сей раз всё будет иначе?
- Скажем так, - говорит Дезмонд после некоторых раздумий. - Бывало.
А Ворона продолжает за него:
- Ещё были наши - Рыбка, Степной...
- Ещё мы видели Киру с Джеком, - поддерживает Дезмонд, пытаясь вспомнить, на чем он остановился с Евангелием.
- И с нами был Кон...
- Он коматозник, мы его... м-м-м... Потеряли? И ещё Ася, но она проснулась.
Ворона с Дезмондом переглядываются - никого не забыли? - и синхронно пожимают плечами.
Вроде все.

- «Мы созданы из вещества того же,
Что наши сны. И сном окружена
Вся наша маленькая жизнь», - отрешенно цитирует Джаббервок.
- Если смотреть на это в широком смысле, то Город - тоже сон. В некотором роде. Во всяком случае, ткань реальности там не такая плотная, как в тех мирах, откуда вы родом. Прошу меня простить, - он задумчиво потирает лоб, - Но чтобы полноценно осознать всю картину, требуется владение такими понятиями, которых у вас нет в принципе. Если бы вы принялись объяснять плоскому, двумерному существу, что такое объем, вы бы столкнулись с похожими трудностями... - он замолчал, нащупывая возможность объяснить.
- ... Если сравнивать реальность - со льдом, а сон - с водяным паром, то Город - это вода в ее жидком состоянии. Конечно, вода не остается в одном состоянии вечно - где-то она испаряется, где-то - замерзает, это зависит от многих факторов. Обычный сон - водяной пар, осознанное сновидение уже больше похоже на туман или конденсат. Но Город-вода - субстанция нестабильная, и она стремится скорее испариться, чем замерзнуть. Чтобы удержать ее в первоначальном состоянии, требуется много усилий. Сон - я сейчас имею в виду ваш нынешний, волшебный сон - это своеобразный механизм защиты вас от распадающейся реальности. Если Город испарится окончательно в то время, когда вы спите, вы просто проснетесь каждый в своем мире. Правда, тебя это не касается, мальчик, - говорит он эльфу, - Ты попал сюда не через сон, так что с тобой несколько сложнее. Итак, заснув в Городе, вы попали в непрерывно изменяющуюся реальность водяного пара и, благодаря таланту Дезмонда, принялись конденсировать его, придавать сну плотность. В итоге, что мы имеем? Сгустившиеся участки сна с одной стороны и разжиженные участки Города с другой. Взаимопроникновение миров неизбежно. Подобное, кстати, проделывала Рыбка, когда спала у меня в Башне. Вы, мои дорогие, не в меру любопытные друзья, меняете реальность. Постоянно.

- Это плохо? - спрашивает Ворона, которая, как всегда, готова почувствовать себя виноватой, а Дезмонд хмыкает:
- Да мы круты, однако!

- Ну почему сразу плохо? Дождь - это плохо, или хорошо? А ураган? А падение метеорита? Даже если вы ухитритесь уничтожить своими действиями несколько миров, что ж... - Джаббервок философски пожимает плечами, - Значит, просто время пришло. То, что должно случиться - случается неизбежно. Итак, - тон его с неторопливо-повествовательного меняется на резковато-деловой, - У вас была команда, но до моего сна добрались только вы трое. Полагаю, я должен исполнить ваши заветные желания. По одному на каждого. Что попросите? Ум, смелость и сердце? - он смотрит поочередно на Дезмонда, Ворону и Филавандреля, - Или у вас есть другие варианты?

- Ты не похож на волшебника Изумрудного Города, - говорит Дезмонд с нескрываемым сарказмом. Ему не понравилось, что при предложении ума Воки смотрел именно на него. Он, конечно, легкомысленен, маниакально оптимист, обалдуй и повеса, но не дурак же. Недовольно встряхнув волосами, он принимает нарочитую позу мыслителя - рука подпирает голову, одна нога на другой, на лице - скорбь о всех печалях мира. Вопрос на самом деле сложный - ни в одном из своих желаний он не уверен. И свое тело заиметь было бы неплохо, да только как бросишь Ворону? Даже во сне они цепляются друг за друга, а в реальности? Где легко можно умереть по-настоящему? Хорошо бы иметь интуицию получше, но как Воки это сделает? И чтобы Рыбка... Но это глупо и подло, так что это желание Дезмонд отвергает, даже не взвешивая.
Зато Ворона не колеблется. На данный момент у нее только одно настоящее твердое желание.
- Если можешь, - говорит она осторожно - не обидеть Воки сомнением, но и не пожелать слишком много. - Сделай так, чтобы Город проснулся.

Эльф думает, ища в себе хоть какое-то желание, кроме "убить всех людей".

Воки смотрит на Ворону долгим, странным взглядом. Потом решительно кивает:
- Хорошо, я это сделаю. И вы будете первыми, кто проснется. Следующий?

Ворона счастливо улыбается. Её желание не слишком дерзкое и оно будет исполнено. Город проснется, а значит, проснуться все, с кем они путешествовали, кого видели, о ком помнили мельком. И им не придется возвращаться в свой мир - он хорош, но они же еще Город толком не видели.
- Спасибо, - говорит она серьезно и смотрит на Дезмонда - что пожелает он?
А Дезмонд, вроде бы, решается.
- Хочу, - говорит он тихо и предостерегающе качает головой - без уточняющих вопросов, пожалуйста - Узнать, где сейчас один человек из моего прошлого. Ты сможешь дать мне знание, не спрашивая ни о чем?

На этот раз Воки думает еще дольше.
- Вообще-то, это не совсем в моей компетенции, но... дай мне руку.
Дезмонд беспрекословно протягивает ему ладонь.

Джаббервок, наклонившись к Дезмонду, берет его руку в свои.
- Прости, один вопрос я должен задать, иначе не смогу тебе помочь. Когда ты в последний раз видел его, или её?

Дезмонд морщится, как от боли, и отвечает сразу, без малейшей заминки, словно постоянно держит цифру в голове:
- Тринадцать лет.

Воки вздыхает. Далековато смотреть... Тем не менее, он сосредотачивается, чуть сжимая ладонь Дезмонда, нащупывая и отбрасывая золотистые нити связей. Самые яркие, лежащие на поверхности, он отвергает сразу - слишком свежие. Хмыкает, заметив ослепительную нить, отливающую оранжевым. Тянется вглубь - туда, где нитей становится меньше, и их труднее заметить, так как они почти не светятся.
- Закрой глаза и мысленно позови по имени этого человека.

Дезмонд послушно закрывает глаза - ему немного страшно - что там, ему очень страшно. Она могла умереть. Могла вляпаться куда угодно. Могла...
"Анна, - вздыхает он мысленно с такой силой, что даже до Вороны долетает это спертое, через силу сказанное, имя.

Есть! Джаббервок подхватывает тонкую, исходящую на "нет" нить, слабо отливающую серебристым. Бережно подтягивает ее повыше, делясь с ней силой, вливая свет крохотными порциями. Закрывает глаза, тянет Дезмонда на себя, касается пальцами чуть влажных висков:
- Смотри!

Дезмонд захлебываясь, вдыхает. Широко раскрывает незрячие сейчас глаза.

...- Джо! ЙоЙо!
Топот босых ног. Мальчишеский смех. Двое пацанов сбегают по лестнице, толкаясь локтями, становятся рядом. Улыбчивое лицо и огненные волосы правого, очки-половинки и черные волосы левого. Они стоят, топчась, готовясь сорваться, стоит только их отпустить, и женщина смеется, притягивая их к себе:
- Ох, родные мои, его выпустят через неделю!
Мальчишки вопят в один голос.
Ликующий, дикий вопль. Правый вырывается из рук женщины и пускается в пляс. Стучит в пол босыми пятками и смеется. Левый - он, кажется, постарше - позволяет женщине прижимать себя к груди, гладит её по коротким волосам перемазанной в чернилах узкой ладонью.
У женщины светлые, как у Дезмонда, волосы. То же узкое, сухое лицо. Светлые глаза. Она обнимает мальчика, выдыхает ему в затылок, укачивает его, как маленького, и тихонько смеется.
- Он написал вчера, его выпустят за заслуги, о, милые мои, славные...
- Ура!
- Ура!
Рыженький танцует вокруг неё, черноволосый шепчет что-то успокаивающее в ухо.
В этом доме случилось что-то очень хорошее.


Дезмонд выдыхает - это долгий, дрожащий выдох - и медленно закрывает лицо руками.

Джаббервок встряхивает головой, прогоняя видение, которое предназначалось не ему, устало откидывается назад и пристально смотрит на Филавандреля. Глаза у него слегка покраснели, как от недосыпа.
- Твоя очередь, мальчик. Не торопись, подумай, как следует.

- Что ты можешь? - спрашивает эльф устало и коротко.

- Практически все, что могут маги твоего мира, - не задумываясь, отвечает Джаббервок, - и даже немного больше. Но только в пределах этой вселенной, включая Город. В дела других миров я ... не имею права вмешиваться. Я не стану для тебя убивать. И оживлять мертвых. А в остальном... - он махнул рукой, предоставляя эльфу самому выбирать.

- Мне нечего просить, - говорит эльф так же сухо, как и раньше.

Джаббервок качает головой.
- Когда-нибудь, - медленно говорит он, - Настанет такой момент, когда тебе будет, что попросить. Тогда ты найдешь меня и я дам то, что тебе нужно.
Между ними немедленно протягивается золотистая нить - тонкая, но почти нерушимая. Впрочем, эльфу все равно не дано увидеть ее.

Филавандрель кивает.
Всё происходящее абсолютно непонятно, но потихоньку укладывается в голове.
Сны. Боги. Желания. Некий Город.
Он выжидает. Единственное, что остается, по сути.

Ворона сползает со стула. Прижимается подбородком к плечу Дезмонда, трогает ладонью за локоть. Её беспокоит его реакция, беспокоит и его вопрос. Особенно то, что она не знает такого человека.
Дезмонд опускает ладони. Он улыбается - и это счастливая, хоть и очень грустная улыбка.
Он притягивает к себе Ворону, утыкается щекой в её бок.
Она мягко ерошит ему волосы.
Нужно будет потом задать вопрос. Если Дезмонд, конечно, захочет и сможет ответить.

Джаббервок с легкой улыбкой смотрит на эту странную парочку. Любопытные человеческие детишки с поистине зашкаливающей настырностью. И в Башню ухитрились пробраться, и даже сюда. И ведь с каждым разом его связь с ними становится все крепче, все ощутимей...
Он поднимается на ноги.
- Пойдем, - мягко предлагает он Филавандрелю, - прогуляемся немного.

Тот, пожав плечами, поднимается.
По сути, безразлично, где быть.

Дезмонд и Ворона остаются одни, но ненадолго. Минут через пять за увитыми шиповником перегородками раздаются детские голоса и звонкий смех.

Дезмонд фыркает - не надо нас оставлять наедине, я опять буду цитировать Евангелие! - но слышит детский смех и улыбается.
Дезмонд опасается детей.
Но вот Ворона их любит - значит, она займется с ними, значит, она не станет задавать ему вопросов.
Везет, однако.
Они идут к зарослям, выглядывают сквозь плетение листвы.

Оскар и его младшая сестра, присев на корточки, что-то внимательно разглядывают в траве. Мальчик переодет, умыт и причесан, хотя несколько непослушных прядок все-таки вылезли из хвоста, перевязанного черной лентой, и нависают перед лицом.

Ворона осторожно заглядывает девочке через плечо - жест до странного деликатный, она готова отпрянуть в любой момент.
Дезмонд остается у неё за спиной и не спешит подходить.
Анна, его Анна, жива и здорова, и даже счастлива.
Значит, счастлив и он.
По-своему, печально - но счастлив.

Анна Фиона, заметив на траве тень, поднимает голову и открыто, радостно улыбается Вороне:
- Смотри, как я могу!
Она протягивает руку к крохотному зеленому ростку, только-только проклюнувшемуся из земли, ласково шепчет что-то чуть слышно - и росток вздрагивает и тянется вверх, на глазах удлиняясь. Из мягкой почвы, как зеленые стрелы, пробиваются новые ростки, змеятся по земле, выбрасывая тройные листья, завиваясь усиками. Побеги быстро покрываются мелкими белыми цветами, а спустя несколько секунд перед ними красуется небольшой земляничный кустик, густо усыпанный спелыми ягодами.
Оскар восторженно хлопает в ладоши, явно гордый за сестру.

Ворона, как завороженная, смотрит на чудо под руками девочки.
Росток, проклюнувшийся из земли, напоминает ей почему-то сказку о бобовых зернышках и она улыбается. Ей бы тоже хотелось так уметь, и она думает - а сколько же лет малышке? Какой силы она достигла бы, сумев вырасти и развиться?
В этот момент она не вспоминает, что девочки на самом деле нет.
- Здорово, - выдыхает она восхищенно, а Дезмонд ловко цапает одну из ягод и забрасывает её в рот. Не морщится, хотя земляника немного кисловата, и соглашается - Ага, здорово.
Они не льстят детям. Они и в самом деле восхищены.

Анна Фиона беззаботно расплывается в довольной улыбке ребенка, которого похвалили. А Оскар, напротив, серьезен и собран. Он не намного старше сестренки, но ведет себя почти как взрослы. Видно, что его с малолетства воспитывали мужчину, как наследника, в то время как для его сестрёнки не скупились на ласку.
- Ну, как у вас все прошло? - вполголоса спрашивает он, - Отец согласился помочь вам?
Он чувствует свою ответственность за гостей и искренне переживает за них.

Ворона гладит девочку по волосам - черт, этот жест в последнее время так и просится ей, хотя ещё недавно она с тихим шипением шарахнулась бы. Улыбается мальчику:
- Согласился. Мы его знаем... Знали когда-то. Он оказался не против нам помочь.
Дезмонд плюхается на траву рядом с детьми, тянется к кустику земляники на предмет "сорвать ещё пару ягод".
- Кто ваша мама, ребята? - спрашивает он строчкой из старой песни, и с явным удовольствием на лице жует добычу.
Самого Воки было неловко спрашивать.
Дети - другое дело.
Опять-таки - сейчас он спокоен и расслаблен. Разве что горечь на языке - "Анна, Анна"...
Чушь. Он её всё равно больше никогда не увидит.

Девочка и мальчик переглядываются.
- Мама умерла, - спокойно говорит Оскар, - Она была смертная, как вы.
- Да-а, - певуче вторит Анна Фиона, - Она умерла из-за нас. Это нам сказал бессмертный, такой же, как папа, только злой.
Видя, как Дезмонду нравится земляника, она складывает ладошки лодочкой и быстро набирает целую горсточку - ягоды сами ссыпаются с куста в ее подставленные руки. С непосредственностью, присущей только кошками и хорошеньким маленьким девочкам, она забирается к нему на колени и начинает кормить с рук.

Дезмонд вздрагивает, когда девочка залезает на него и пытается скормить земляничину, но не сталкивает её. Она легкая. Мягкие волосы лезут Дезмонду в нос. Слабо улыбнувшись, он придерживает малышку, чтобы не свалилась, и аккуратно берет ягоду губами.
Ворона смотрит на эту картину - идиллия, офигительно идиллия! - бьется у неё в голове, и она тоже присаживается в траву. Скрещивает ноги.
Они с детьми сидят совсем рядом над кустиком, вокруг благоухает шиповник. Ворона вспоминает мелодию клавесина и ей становится грустно.
- А бывают ещё такие, как ваш отец? - удивляется она.

- Бывают, - вздыхает Оскар. Только они нас не любят. И мы их - тоже.
Анна Фиона с восторгом и любопытством рассматривает дезмондово острое ухо.
- Можно потрогать? - наконец, решается она спросить срывающимся на звон шепотом.

Ворона смотрит на мальчика задумчивым взглядом. Думает, что никогда до этого момента она и не предполагала, что Воки - не единственный в своем роде. Её он всегда казался уникальным...
- А почему? - спрашивает она удивленно, пытаясь представить, какие они могли бы быть, сородичи Воки, но воображение её пасует.
Дезмонд смотрит на девочку настороженно - он похож на дикого зверя, которого собираются погладить - но, в конце концов, кивает:
- Конечно, можно.
Девочка ему нравится, она деликатная и спокойная, не такая, как дети, по которым он и составлял своё мнение о босоногом племени.

Оскар морщится - вопрос не слишком приятный.
- Отец нарушил какие-то правила, - неохотно говорит он, - А мы с сестрой - бастарды. Неполноценные. Они говорят, что мы не имеем права на существование.
- Да-а, - эхом откликается девочка, осторожно касаясь пальчиками уха Дезмонда, - Мы - позорное пятно в роду.

Дезмонд гладит девочку по голове - она говорит так, словно повторяет чьи-то ещё слова, и как-то ему тоже совсем не нравится тот, кто может сказать такое ребенку:
- Мне тоже такое говорили, - улыбается он беззаботно и слегка дергает кончиком уха под пальцами девочки. - Я ведь тоже в своем роде бастард...
Ворона молчит. Ей тоже заочно неприятны существа, из-за которых эти дети - дети, которые ей уже нравятся - говорят о себе вот так.

Когда Дезмонд дергает ухом, Анна Фиона радостно взвизгивает.
- А отец говорит, - улыбается Оскар, - Что мы - мост между бессмертными и людьми. Надежда для тех и других.

***


- Ты не выглядишь особенно счастливым, - говорит Джаббервок, когда они, миновав несколько благоухающе-колючих поворотов, удаляются на приличное расстояние от беседки с клавесином, - Может быть, что-нибудь болит? Мой сын - талантливый целитель, но ему пока не хватает опыта... а исцелить душу - куда сложнее, чем плоть, - тихо добавляет он.

- Счастливым? - спрашивает эльф с таким сарказмом в голосе, что впору кривится, как от глотка чистого лимонного сока. - Счас-тли-вым?
Он смеется, и это неприятный, сухой смех, отдающий безумием.
- Я в чужом мире, мой отряд лишен предводителя, мои леса горят, а меня нет в них, чтобы защищать их мечом и луком. Ты серьезно говоришь мне о счастье, не-мой бог?
Он почти силой давит в себе ещё один приступ смеха и прячет руки в карманы. Тонкие пальцы нервно теребят ткань изнутри - единственное проявление тревоги, которое он позволяет себе.
Ненависть. Опустошенность. Отсутствие смысла.
Кого бить, если нож утонул в тумане, и вокруг - ни одного сородича? В кого вцепляться рвущим железом, если не за кого стоять насмерть?
Зачем вообще всё, даже если мести нет, и улыбчивый вежливый волшебник спрашивает, не болит ли что-нибудь?
Мелькает мысль - попросить у него нож, и им же перерезать себе глотку, но тут же уходит.
Самоубийство - трусость. Он - не трус.

Воки едва заметно морщится, когда эльф называет его богом. Он не любит это слово. Но он понимает Филавандреля очень хорошо. Он знает, что такое - оказаться в чужом мире, отрезанным от своих сородичей, с крайне малой надеждой на возвращение.
- Ты в чужом мире, это так. И попал ты сюда не по своей воле. Но... ты знаком с таким понятием, как судьба? Предназначение?

- У меча предназначения два острия... - тянет эльф невесело и коротким взмахом руки перечеркивает это начало. - Я не верю в предназначение.
Он и правда в него не верит.
Нити судьбы слишком запутаны и причудливы, подобны паутине. Одно перетекает в другое бесконтрольно, и слишком много он видел нелепых смертей и внезапных случайностей, чтобы верить в предназначение. Слишком много расходилось из того, что должно было сойтись, и слишком часто происходило наоборот.
Он живет слишком долго, чтобы хранить такую веру.
Во всем нет высшего смысла. Крутись, как умеешь и не оглядывайся на богов.

Воки с легкой грустью смотрит на эльфа - он слишком хорошо знаком с действием шестеренок мироздания, чтобы знать - случайностей не бывает. Все имеет свой источник и каждому явлению предшествует длинная цепочка причинно-следственных связей.
- Там, в своем мире, - мягко говорит он, - Ты каждый день рисковал жизнью. Твой отряд должен быть готов к возможной потере предводителя. Прими мой совет - делай то, что можешь и не тревожься о том, чего ты изменить не в силах.
Они выходят на небольшую полянку, залитую солнечным светом. В невысокой изумрудно-зеленой траве, бархатной на вид, виднеется что-то сероватое. Они подходят ближе - и взгляду эльфа предстает могильная плита из серого мрамора. На плите нет ни изображений, ни надписей, только лежит свежесрезанная - даже роса еще не успела высохнуть на лепестках - белая роза. Не цветок шиповника, коих вокруг в изобилии, а именно роза. Тугой атласный бутон, только-только начавший распускаться.
- Мои сны, - продолжает он тихо, - Это не просто фантазии. Это возможные варианты будущего - моего и моих близких. Знаешь, мальчик, до наступления зимы я почти не спал. Иногда в будущем можно увидеть такое... - он не договаривает, что именно, - И даже в самых счастливых вариантах всегда встречается что-то печальное.

Эльф качает головой.
Это существо не понимает, что он значит для своего отряда и что отряд значит для него.
Этого не понимает никто из людей, да и не может понять. Каждая эльфийская жизнь драгоценнее алмаза чистейшей воды. Для них же, знающих друг друга годы и годы...
Да, все воины. Но это не отменяет боли - всего лишь заставляет молчать о ней.
- Кто-то, кого ты любил? - уточняет он тихо - белые розы Шаирраведа, о чем ещё ему вспоминать, глядя на этот бутон? - и уточняет после недолго раздумья. - Мать детей?
Плохо, когда умирают матери...
Этому он, пожалуй, может сочувствовать.
Может даже людям... Но давно уже не делает этого.

- Кто-то, кого я полюблю, - уточняет Джаббервок, - Это - будущее. Одно из.
То, что формально этого ещё не случилось, не делает меньше боль потери. У таких, как он - иное восприятие времени, они живут во все стороны сразу.
Мать... да, это мать кого-то из его детей. У гибкой, податливой реальности тем не менее есть свои правила и законы, и от бессмертного зачать дитя может только девственница. Стало быть, второй беременности не бывать. В этом варианте будущего у него двое детей. Две девственницы. И одна из них сейчас покоится под этой плитой, а он даже не знает ее лица. Не знает, как и при каких обстоятельствах она умерла. И где находится мать другого ребенка.
Слишком много вопросов, ответы на которые неоткуда взять.
- Я остановлю зиму, - говорит он, - Сам бы я не смог, но желания смертных обладают удивительной силой. Ты увидишь Город. Надеюсь, он придется тебе по душе. Там можно... если повезет, найти то, что ищешь. Сесть на поезд, который отвезет тебя в другие миры. Как знать, мальчик, может быть, тебе и удастся найти дорогу обратно к своим. Не отчаивайся.

@темы: Изнанка миров, Оглавление

URL
Комментарии
2013-06-04 в 00:10 

Некия
Эльф смотрит на него. Кивает.
Он давным-давно не верит в чудеса - становится сложно верить, когда раз за разом всё слишком плохо, чтобы жить, но приходится переступать через это - и не слишком доверяет этому "не отчаивайся".
Раз за разом он говорил своим то же самое. Раз за разом - "не теряйте надежду", "не всё безнадежно", "пока жив последний из нас, ничего не кончено". Они смотрели на него. Кивали точно так же, как он сам сейчас.
Некоторые из них верили, и им он жгуче завидовал.
Вера - самый дорогой товар любого из миров.
- Я буду искать свой поворот, - говорит он тихо, и нервно дергает пальцами, словно пытаясь выдернуть из воздуха нож. - Что мне ещё остается . Ведь не умирать же.
Эльфы живут долго, очень долго. Быть может, ему хватит времени, чтобы правильно свернуть и шагнуть в нужную дверь.
Надежда слабая...
Лучше, чем никакой.
Он смотрит на серое надгробие странным взглядом.
Та, кто спит под ним, уже ничего не сможет изменить в своей жизни. Он ещё сможет.
Возможно.

- Правильно, - усмехается Джаббервок, не сводя с него прозрачно-серых глаз, - Умереть ты успеешь всегда.
За свое бессмертие он успел перевидать множество смертей. Но так и не разучился привязываться к людям - хрупким, но невероятно могущественным. И по иронии судьбы не успевающим осознать свое могущество - слишком уж мало времени в их распоряжении.
Впрочем, эльфу отпущено чуть больше.
Эльф вдруг замирает, словно поймав какую-то очень странную, но очень заманчивую мысль. Несколько тягучих мгновений он молчит, покачивая вопрос на языке и всё-таки спрашивает, с чем-то, что даже похоже на надежду:
- В этом... Городе... Есть мои сородичи?
Он не уверен, что будет делать, если да - не организовывать же из них, наверняка уже оседлых, отряд - но жить всё-таки было бы легче...

- Не знаю, - после паузы признается демиург, - Город - исключительное место. Он не стоит на месте, постоянно изменяясь. Даже я не знаю, как он будет выглядеть после того, как наступит весна, и кого в нем можно будет встретить. Но теоретически... все возможно.
- То есть, нет, - кивает эльф так, словно ожидал этого ответа. - Конечно. Если уж не везет - так не везет во всем.
- Ты жив, - возражает Воки, - И здоров. И здесь у тебя нет врагов. Я бы не назвал это таким уж невезением.
- Вот именно, - непонятно соглашается эльф. - Здесь у меня нет врагов.

Джаббервок с сомнением качает головой.
В Город попадают разными путями. Но всех объединяет одно - если Город тебя позвал, значит, тебе это было необходимо. Эльфу пока об этом говорить не стоит - все равно не поймет и не примет. Узнает в свое время. Обязательно узнает. Надо бы найти кого-нибудь, чтобы присмотрел за ним, пока он не сможет принять свою судьбу такой, какая она есть. Но только кого? Людей он ненавидит, это яснее ясного.
Н-да-а, задача...

Небо стало выцветать. Пока - чуть-чуть, едва заметно. Сон - прекрасный, длинный сон, подходил к концу, повинуясь желанию Вороны, унося с собой весеннее тепло и ароматы цветов.
Пора просыпаться.
Если воплотится именно эта линия реальности, то у него будет двое детей. Две попытки совместить бессмертие и силу демиурга с человеческой непредсказуемостью и свободой воли.
Две девственницы. И - могила без надписи.
Что ж, все имеет свою цену.
Пожалуй, прощаться нет смысла.
К чему понапрасну огорчать детей?

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

НЕКИЯ

главная