01:43 

Глава 13

Некия
Глава 13.
Одиссея по Изнанке миров. Часть пятая: Снова Долохов.




- Значит, наша гордая няша выбирает по-плохому? - Рыбка ловит себя на том, что её губы складываются в довольно неприятную улыбочку, - Знаешь, что, милый мой сидх? - слово "сидх" она выплевывает почти с таким же презрением, как эльф до этого произносил "dhoine". Наклоняется к изящно-острому уху и проникновенно шепчет, - Я буду лично держать эту баночку...
Краем глаза она улавливает какое-то движение в той части палубы, где минуту назад никого не было.

Антонин проявляется на палубе медленно, сначала полупрозрачный абрис наливается плотью, потом становятся различимы детали. Черная грива волос, алый плащ, белая рубашка и черные штаны, мягкие ботинки, многочисленные кольца, кожа становится смуглой, а глаза живыми и блестящими.
Антонин ощущает соленый ветер, тепло солнца и крепость деревянной палубы. Сон довольно плотный.
"Разношерстная компания".

Рыбка поднимает лицо и с него как по волшебству слетает выражение мрачного ехидства.
- Тони? - неуверенно спрашивает она, поднимаясь на ноги.
Эльф уже забыт напрочь. Так ребенок забывает о красивой игрушке, увидев, как ярко горит огонь в камине.
Разбитые когда-то - не в этой, а в той, реальной жизни, губы - дергает болью и во рту как будто снова чувствуется солоноватый привкус крови.
- Тони!!!
Пятнадцать метров палубы она преодолевает секунды за три. И с размаху налетает на Долохова, повиснув у того на шее.
В глазах у нее - выражение абсолютно сумасшедшего восторга.

"Я соскучился, мне тебя не хватало, только вдали я понял..." Тьфу, такое шепчут прыщавые юнцы в надежде на перепихон своим не менее прыщавым подружкам, или тяжелобольные идиоты...
Антонин подхватывает девушку и без лишних разговоров целует ее, хищно, как ему и пристало и властно как хозяин гарема. Точки над i расставлены сразу и без лишних слов. От девушки пахнет апельсинами и это непонятно, сердце у нее бьется как пойманная в ладони птица и это, как раз понятно.

Дезмонд оборачивается на радостный вопль Рыбки.
Оборачивается - и на мгновение лицо его перекашивает такая гримаса удивления и боли, словно ему внезапно вонзили отравленный кинжал под сердце.
Новоприбывший целует её так, словно имеет на это полное право, и Рыбка, судя по всему, ничего против не имеет.
Вот так. Мечтай больше, остроухий.
Дезмонд разжимает непроизвольно сжавшиеся в кулак пальцы, и в унисон с этим движением словно бы выдергивает из плоти тот самый кинжал. Лицо его разглаживается, губы трогает привычная легкая улыбка, и, пусть натянуть привычное выражение довольно трудно, он справляется.
Нет смысла демонстрировать, насколько это было неприятно - больно!
Любой выбор и любое действие сейчас за Рыбкой - всегда за ней - и не идти же бить новенькому морду.
У него-то, в конце концов, никаких прав.

- Я - Коновей. Можно Кон, - парень приветливо щелкает подтяжками и улыбается, - А Утес - это...
Брови Кона медленно ползут вверх, руки застывают во время очередного широкого жеста, глаза напряженно всматриваются в проступающую на палубе фигуру. Черная грива волос, алый плащ, белая рубашка и черные штаны, мягкие ботинки, многочисленные кольца, смуглая кожа... Удивленное и одновременно восторженное лицо парня резко тускнеет. Показалось. Черт возьми, на секунду показалось... Показалось, что вслед за знакомой одеждой появится родное и знакомое лицо. Что вслед за лицом, раздастся клич! И на него тут же выплывет из тумана нос корабля, с пышногрудой нимфой под бушпритом, и окрестности огласятся радостными воплями! Эх, Джонни, Джонни... Все таки время не вернешь. А время было самое что ни на есть счастливое.
- Утес - это, - продолжает он оборванную на полуслове фразу, - это Утес. Сами увидите, когда поднимемся.
Помолчав секунду наблюдая за радостной встречей Рыбки и нового пришельца, Коновей добавляет:
- Степного бы тоже туда надо. Правда я не уверен, что ему понравится подъем.

Ворона улыбается Кону снизу вверх:
- А я Ворона. - и тут же машет рукой. - Да ты знаешь, этот не мог не растрепать...
Она кивает в сторону Дезмонда. Болтун, он точно рассказывал об их веселом прошлом и будущем.
Она давно привыкла. Находит это забавным...
Когда воздух густеет, она машинально глубже запускает пальцы в волосы волка. Это успокаивает, настраивает на философский лад, и она с доброжелательным интересом следит, как ткется из ничего новый человек. Холеный, длинноволосый. Пожалуй, красивый.
В алом плаще, который напоминает Вороне о Супермене.
Она наблюдает, как густеет призрачная фигура, как наливается цветом и материальностью, и это занимательное и чисто эстетически приятное зрелище.
Невозможное нигде, кроме сна.
Она только собирается поприветствовать новоприбывшего, когда к нему кидается Рыбка.
И ему становится резко не до вопросов.
Ворона вздыхает - Дезмонд, бедняга Дезмонд - снова переводит взгляд на Кона.
- Он не сможет подняться. - говорит она про Степного. И, подумав, макает компресс в оставленную чашку с отваром. - И если подъем будет крутым, вы не сможете его поднять.
Она снова прижимает прохладную тряпицу к горячей коже, и пока не говорит, что если вдруг что, она тоже останется.
Это сон. Но идти против себя не выйдет.

- То есть, нам сейчас тащить мохнатого в гору? - вслух удивляется Дезмонд и испытывает облегчение - голос нормальный. - Зашибись перспективка... Этого, - он кивает на эльфа. - Тоже потащим?

Он слышит звуки словно откуда-то издалека.
Потеря крови, утомление, удар по голове - всё это не способствует трезвому мышлению.
И всё-таки он первым делом проверяет путы. Почти не удивляется, поняв, что это не веревки и снять их не выйдет.
Впрочем, даже если бы и снял... Куда дальше, с пробитым бедром?
Он откидывается саднящим затылком на теплое дерево мачты и старается задремать.
Лучше лекарства всё равно нет.

Оставляя новоприбывшего попечению Рыбки - все равно они там заняты, и им не до приветствий - Кон снова поворачивается к Вороне и Дезмонду.
- Приятно, - кивает он головой, улыбаясь, - Там не то чтобы подъем крутой...
На его лице мелькает тень сомнения, он хмыкает под нос и прищелкивая пальцами продолжает:
- Как бы так сказать... Там сама специфика подъема... Но у меня есть идея как нашему подранку облегчить сию процедуру. А вот на счет Ши не знаю... Я, честно вам признаться, вообще сейчас не готов высказать однозначное мнение по его поводу. Сам не ждал, но он своим поведением что-то нарушил в моем привычном восприятии мира. Так что тут решайте сами.
Если уж быть с командой, то быть честным до конца. И плевать, что говорить о своих новых проблемах немного стыдно и неловко. Они имеют право знать, иначе не смогут на тебя рассчитывать.

Тони сказал, что вернется весной, но отбыл с таким видом, с каким уезжают навсегда. Расставание вышло более чем прохладным, и Рыбка успела мысленно назвать себя неисправимой дурой, попытаться героически сдохнуть в снегах, а потом с таким энтузиазмом рванула в это путешествие по Изнанке. Тони сказал, что вернётся весной, стало быть, нужно сделать всё, чтобы эта самая весна наступила как можно скорее.
Поцелуй застал ее врасплох, вышибая из головы все мысли - и про ледяное расставание, и про цель их путешествия, и про раненных эльфа с волком. Остался только жар в животе, невозможная легкость в голове и звенящие колокольчики в ушах: "Не-может-быть-не-может-быть-не-может-быть".
То, что происходит, слишком фантастично даже для сна.

- Ну-ну, хорошего понемножку, - губы у девушки теплые и мягкие, он ставит ее на палубу и поворачивает разок вокруг оси, - И чем вы тут занимаетесь, леди? Кстати, вот сейчас пощечина была бы уместна.

- Нет уж, господин Долохов, - она переводит сбившееся дыхание, - Я прекрасно помню ваше обещание свернуть мне шею в этом случае, так что давайте как-нибудь в другой раз.
Она впивается в него взглядом, словно боялась, что он снова растает дымкой и исчезнет.

- Отлично, мон ами - Долохов скалится улыбкой, резко разворачивает девушку и прижимает к себе. Кладет подбородок ей на плечо и говорит на ухо: "И кто все эти суровые парни? Ваши обожатели?"

- Это мои друзья... ну, кроме того эльфа у мачты. Полагаю, вас необходимо... представить?

- Нет, шери, - мурлычет Тони ей на ухо, - Мне глубоко плевать на ваших попутчиков, и собственно на правила приличия тоже, на то он и сон. Чтобы делать что хочется.

- Будто бы не во сне вы поступаете как-то иначе, - вздыхает Рыбка, наблюдая за суетой на другом конце палубы. У Дезмонда лицо, как... да нет, в общем-то нормальное лицо, обычное. Вот только внезапную тень отчуждения не почувствовать невозможно даже с такого расстояния.

Вороне нравится Кон - нравится, безо всяких подтекстов и скрытых смыслов, просто так. Она кивает:
- Очень приятно, - и думает вдруг, что он совсем молодой. Как бы не её ровесник. Хотя в первый момент показался ей куда старше... Может быть, так падал свет, или выражение его лица тогда было другим, кардинально меняющим черты? - Что же изменилось в твоем мире?
Она задумчиво смотрит на Рыбку и новоприбывшего, потом на Дезмонда.
Он не кажется расстроенным или раздраженным, но, господи, это же Дезмонд. Ворона прекрасно изучила его реакции, ей нет нужды смотреть по лицу.
Обращаться к ним он, конечно, не станет.
- Рыбка, - зовет Ворона не слишком громко - Дезмонд бы кричал, но и её слышно, - Вы идете или нам пока без вас?
В её взгляде нет неодобрения. Только легкая печаль.

Дезмонд смотрит, как по-хозяйски мужчина обнимает Рыбку, и ему хочется махнуть через борт.
Изнанка легко подстраивается под спящих и неспящих. Даже если он сиганет в море, но пожелает ощутить под ногами землю - земля будет. Может, будет и лес, вроде того, из которого они только что уплыли. Не будет только цели, потому что это единственное, чего это странное место не может дать.
Но в этом-то вся и прелесть.
Дезмонд отворачивается.
Возможно, его поведение и порывы можно назвать трусостью - если уж хочешь, так добивайся - но Дезмонд придерживается дурацких взглядов на вещи. Например, твердо верит, что человека, который выбрал не тебя, который хочет не тебя, нельзя заставить и переубедить.
Хоть с бубном вокруг пляши, хоть колесом ходи.
Идиот.
Он только молча соглашается с самим собой - именно.
Но уж какой есть.
- Ну что, - говорит он Кону без особенного энтузиазма. - Тогда понесли, что ли? Эльфа не берем. Лично мне он ни на что не сдался.
Причем, скорее всего это обоюдное чувство.

Рыбка теряется между вариантами посетить Утёс (интересно, что там такое?) и остаться и довести до ума перевязку несчастного эльфа (этим нужно заняться в самое ближайшее время, иначе возникнут осложнения). Поэтому она вопросительно смотрит на Тони - сейчас не имеет значения, что она выберет, в любом случае окончательное решение останется за ним.

Эльфы, Утесы, просоленные морские волки...
Нелепая романтика.
Вытащить ее из сна прямо сейчас нельзя, чертов Город промерз до основания, а начинать этот сон менять, увольте, кто он такой, чтобы мешать людям и э-э-э-э, существам развлекаться, старый, злой колдун?
Тони мягко качает головой, нелюдь сам справится, или не справится, это неважно. Утес тоже обойдется без ее общества. Атмосфера была несколько раздражающей, но какое-то время можно было и потерпеть.

Рыбка утыкается лицом ему в грудь, чтобы никто не видел идиотского счастливо-затравленного выражения на ее лице. К ошалелому восторгу от неожиданной встречи примешивается горечь вины перед Дезмондом...
Всё летит кувырком. Собственно говоря, ей никто и не обещал, что будет как-то иначе. Наоборот, предупреждали и неоднократно, что с Антонином вообще не бывает иначе.
На секунду ей представляются огромные весы. На одной из чаш - солнце, море, шутки и весёлые приключения, смешливые серые глаза Дезмонда и его добрая улыбка: "Моя милая".
А на другой - мрачные каменные подвалы, душераздирающие стоны мертвых, колдовской огонь, и хищные черные глаза Антонина Долохова: "Моя собственность".
Но это не выбор между Антонином и Дезмондом. Это даже не выбор между Антонином и всей её остальной жизнью.
Когда рядом Долохов, выбора просто нет.

Тони успокаивающе проводит пальцами по ее затылку и выпирающим позвонкам. Ее немного трясет, ничего, пройдет. Все пройдет, метания пройдут, вопросы... Блондин у руля, видимо Птица говорил именно о нем, подчеркнуто равнодушный, безучастный.

- В моем мире? - Кон растерянно улыбается, закладывая руку за голову и почесывая шею, - Тут как сказать, Ворона. Это практически и есть мой мир. Последнее, что в нем поменялось - я встретил Дезмонда, Рыбку и Асю. Правда Ася потом проснулась.
Он некоторое время переводит взгляд с капитана на девушку, потом оборачивается, глядит на палубу и целенаправленно идет к мотку веревки, лежащему недалеко от борта.
Какие же они разные - Дезмонд и Ворона. И одновременно с этим оба вызывают ничем необъяснимое чувство приязни. Без условий, без поводов, без сомнений. Оба ему нравятся. Рыбка ему тоже очень нравится. Даже отважный и резкий Степной вызывает у Коновея смешанное чувство уважения и симпатии. Может и новенький ему понравится... Позже. Когда придет время и забудется выражение лица Дезмонда.
Уже привычный к появлению новых и новых знакомых всем людей, он не спешит тянуть руки и представляться. Все в свое время.
- Это нам пригодится для Степного, - Кон поднимает с палубы моток веревки, - Будем его аккуратно привязывать. Поднимем насухо.

Ворона смотрит на песок за бортом - и на Дезмонда.
Потом переводит взгляд на доски палубы. Едва заметно морщится, увидев то, что ожидала - ещё свежие красные следы.
Как он ещё стоит-то, господи...
Слишком занятая со Степным, она только сейчас задумывается об этом. И ещё о том, почему никто не дал идиоту по острым ушам за такой придурочный героизм.
- Садись, - вздыхает она, хлопая ладонью рядом с собой. - И, я тебя прошу, ну, хоть сейчас не надо про это "Само пройдет, я и так справлюсь"... Задолбал уже, ну, право слово.
Она отнимает ладонь от бинта на боку волка. В последний раз пропускает сквозь пальцы темные пряди. Кажется, в этом путешествии у неё роль сестры милосердия.
Довольно сложная роль, в которой главное - не скатиться в слащавую доброту. И не спотыкаться о капельницу, конечно.
- В каком смысле - твой мир? - уточняет она у Кона, вслепую шаря в воздухе, и склоняет голову к плечу. - Может, носилки какие-нибудь соорудить?
Как можно "привязывать" раненого, она представляет слабо.

Дезмонд садится.
Он испытывает одновременно укол обиды - не слишком сильный, после того, что он почувствовал, увидев поцелуй, многое кажется совсем нестрашным - и облегчение.
Если Рыбка хочет этого франта - хочет в любом из смыслом, что любить, что трахать - пусть, но быть свидетелем ему совершенно не хочется, и хорошо, что не придется.
Потому что сколько угодно отдавая право выбора и веря в свободу воли он всё равно не может не чувствовать себя паршиво.
Ветер вздыхает в парусах "Четверга". В песок тычется трап.
- Почему все так хотят меня лечить? - вздыхает Дезмонд с задумчивым неодобрением в голосе. - То эти бинтовали, теперь ты взялась...
Он подмигивает Кону - мол, сейчас она успокоит совесть - и пойдем.

Ворона сноровисто, чуть ли зубами себе не помогая, развязывает бинты. Приглушенно охает, глядя на вязь рваных ранок под ними. Такое ощущение, что Дезмонд влез в бассейн с пираньями и основательно там потоптался.
Выглядит это не самым лучшим образом.
Ворона приподнимается с колен, и стучит Дезмонда по лбу костяшками пальцев.
- Совсем придурок? - спрашивает она сердито. - Хочешь закончить путешествие безногим? Нашел, блин, чем красоваться...
Она стирает кровь, макая кусок марли всё в тот же отвар, который едва заметно изменил цвет. Качает головой и кусает губы.
Это ж кем нужно быть, чтобы с таким роскошеством козлом по лесу скакать?
"Идиот, - мысленно стонет она, почти жалея, что Дезмонд этого не слышит.
Перед тем, как закончить перевязку, прикладывает листья какой-то травы.
Туго затягивает узлы.
Вот так.
Коснувшись щеки Степного - горячая - поднимается. Протягивает руку Дезмонду, уже заранее закатывая глаза - принимай уже, дурак, и пошли.
- Вот. Мы готовы.

Кон качает головой в ответ на подмигивание Дезмонда. Мол:" Даже не пытайся меня привлечь к сообщничеству. Я тоже считаю, что ты редкий дурак, вот так разгуливать. Хотя я и понимаю, что тебя на это сподвигло." На самом деле, на месте капитана, он поступил бы так же. По крайней мере ему так кажется. Но открыто одобрять подобный поступок позволять себе нельзя.
- В том смысле, что я тут живу, - Коновей немного смущенно улыбается Вороне, - Совсем живу. Я, как бы так выразиться, не совсем сплю. Но повторение этой истории чуть позже. А носилки, думаю, неплохая идея. По крайней мере дотащить Степного до этого подъема. А там все проще будет.
Он перекидывает моток веревки через плечо, чтобы не занимал руки, и оглядывается в поисках материалов для носилок.

Такие разные собрались здесь существа, Тони немного интересно, но они потом, на более реальной почве Города, на блестящем паркете, или на зеленой траве успеют познакомиться. Ему совсем не хочется окунаться в этот оптимистичный вояж, и присущая ему тяжеловато-мрачная атмосфера, вместе с ним опускается на доски палубы. Девушку он усаживает рядом. Где-то в небесах кружит Стервятник, рассматривая чужие сны.

Как бы ни было велико желание отправиться на таинственный Утёс, Рыбка смиряется с перспективой его не осуществления, стараясь не выказывать слишком уж явное сожаление.
- Вы спросили, сэр, чем я тут занимаюсь, - припоминает она первый вопрос Антонина, - Я... то есть, мы, - она кивает в сторону пестрой команды, - Путешествуем... по снам. Хотим найти нашего Демиурга. И, если удастся, узнать у него, как долго продлится зима. И можем ли мы что-нибудь сделать, чтобы она прекратилась скорее. А вы, Антонин... - она слегка краснеет, произнося его имя, - Как тут оказались?

- Соскучился, - чуть насмешливо отвечает Антонин, - Мне так и не пришло сентиментально-ноющее письмо, а я уверен, оно существует. И я подумал, неужели , шери настолько глупа, что позволила себе помереть в снегу?

От его сверлящего взгляда становится не по себе. Он словно выворачивает её душу наизнанку, легко считывая все секреты и тайные мысли. Про письмо она никому не говорила, даже не писала, только сочиняла в голове, планируя доверить свои мысли и чаяния бумаге после пробуждения. И в любом случае, она не собиралась его отправлять! Но от насмешливо-ласкового тона становится тепло в груди. Рыбка застенчиво улыбается:
- А если бы я и вправду умерла, вы разве... огорчились бы?

- Пожалуй нет, но разочаровался бы очень, а я терпеть не могу разочаровываться. Хуже смерти, шери. А что самое дурное, я бы даже убить вас не смог, чтобы как-то заглушить разочарование? патовая ситуация, да? - Антонин смеется, - Я решил устроить большой бал, чтобы немного развеяться. Такой прием в славянском стиле,когда говорят только на французском и делают вид, что мира за стенами не существует, но мои пугливые соседи разбежались как крысы с корабля... А потом Стервятник заявил мне, что вы живы и спите в объятиях какого-то смазливого блондина... И как я мог отреагировать, шер? Конечно, ведомый ревностью я примчался сюда, чтобы патетически вас задушить, прямо под этим ярким солнцем, - пальцы ложатся на девичью шею.

- Стервятник? О, какой коварный Птиц! Настоящий Яго, - Рыбка откидывает голову, чтобы Долохову было удобнее её душить, - А вы не будете спрашивать, молилась ли я на ночь?

- Не буду, - с легким сожалением в голосе отвечает Антонин и поглаживает чуть тронутую загаром кожу,- Переигрывать Шекспира и так немало охотников. Потом наш общий друг признался, что пошутил и что вы, мон шер, плаваете по снам в какой-то подозрительно симпатичной компании. И этого я вынести не смог.

- И вы, милорд, решили срочно вмешаться и всё испортить? - в голосе Рыбки звучат нотки смеха, она почти неосознанно тянется вслед за рукой Тони, продлевая прикосновение.

- Конечно, - невозмутимо ответствует Тони, - омрачать все - моя природа, терпеть не могу когда люди развлекаются, а я не могу все испортить, впрочем теперь, когда все качественно испорчено... я удалюсь и оставлю вас, шер, в бесплодных попытках снова наладить отношения с вашим нелюдем-обожателем...
- А весной, я слегка приоткрою дверь и вы, мон ами, сломя голову рванете в царство ужаса и кошмара, потому что вы, - он слегка бьет ее по носу указательным пальцем, - Попались в старую как мир ловушку.

- Антонин... - она произносит его имя почти по слогам, - Вы обещали вернуться весной, но сами не дотерпели до этого срока...
Она осторожно высвобождается из его объятий и разворачивается так, чтобы видеть его целиком.
- Даже если вы сейчас уйдете, я останусь с мыслью, что вы - вы! - сломя голову рванули в сон какой-то безродной девчонки, потому, что приревновали её...
Она медленно облизывает уголки губ кончиком языка:
- Этой мысли... и ещё - вкуса вашего поцелуя мне хватит на пару месяцев эротических фантазий перед сном, Тони.
Рыбка наклоняется к нему:
- Так кто же из нас попал в ловушку?

- Вы, мон ами, конечно вы, потому что когда я иду к женщине, я никогда не забываю кнут, - Антонин отодвигается разрывая интимность атмосферы, беспричинно точно знает, что девушка проштудировала де Сада, жалкого истерика из прошлых веков, и наверняка нацелилась на Мазоха, более глубокого, более талантливого, страдающие всегда глубже своих антагонистов. Возможно и до Ницше дотянулись ее маленькие руки, а может и нет, но эту цитату она так или иначе найдет.

Она со стоном закрывает лицо руками, но в щели между пальцами блестят её смеющиеся глаза:
- Какая же вы сволочь, Тони! Явились, поставили девушку в неловкое положение, раздразнили и намереваетесь смыться. Какое низкое коварство - отнять у меня друга и не дать взамен ничего, кроме призрачной надежды.
Она отнимает руки от лица и печально качает головой:
- Ни о каком "налаживании отношений" не может быть и речи, Тони. Думаю, вы прекрасно это понимаете. Всё, что мне остаётся - это вон тот несчастный у мачты! - кивок в сторону скованного наручниками эльфа, - Кнута у меня нет, так что придётся бить его пряником.

- Бейте его хоть сахарной ватой, мон ами, но весной вы мне нужны одинокая, всеми покинутая, и без лишнего мусора в голове, а уж как это устроить решайте сами. В конце концов не могу же я полностью лишить вас самостоятельности, как бы умоляюще вы на меня не смотрели.

- Есть, сэр! - Рыбка вытягивается в струнку, делает суровое лицо и отдаёт честь, - Бить эльфа сахарной ватой, к весне остаться одинокой и всеми покинутой, без лишнего мусора в голове! Эээ... разрешите обратиться, сэр? О каком мусоре идёт речь?

- А, это вы у своего демиурга спросите как найдете, или у рыжей малышки, шери...
Долохов исчезает быстро и бесшумно.

Рыбка испытывает страшное желание пнуть борт что есть силы, но вовремя вспоминает, что корабль живой и вряд ли одобрит такое к себе отношение, поэтому ограничивается тем, что вцепляется обеими руками в металлический поручень так, что белеют пальцы.
Какая же он всё-таки. Феерическая. Сволочь.
От её безумной улыбки, перекосившей лицо, сбежал бы сейчас восвояси и отпетый маньяк. Поэтому Рыбка избегает поворачиваться в сторону друзей, предпочитая любоваться солнечными бликами на синей водной глади.

Происходящее между Рыбкой и новоприбывшим Кона словно перестало интересовать. Личные дела каждого - это личные дела каждого. Лишнее внимание неприлично. поэтому он даже не смотрит в их сторону и не замечает, как господин в плаще растворяется в воздухе.
- Там этот... - Кон щелкает пальцами, словно пытаясь вспомнить слово, - Ну механизм такой, который поднимает тебя на высоту... Железный такой, с тросами...

Дезмонд мученически вздыхает - даже Кон его не поддержал, ну, что за напасть! - закатывает глаза - ну-как-же-вы-меня-все-достали.
Ноги болят, ой-вэй, болят, он едва заметно дергает уголком губ, но больше ничем этого не проявляет. В нем намертво забито это нежелание показывать свою слабость, эта мальчишеская безбашенность и гордость своей смелостью. Настолько, что даже если бы они с Вороной тут были одни - он бы не кривился. Просто не позволил бы себе.
Когда бинты снова затянуты, ему становится легче. Большие мясистые листья холодят истерзанную кожу, и он улыбается Вороне - о, прекрасная спутница жизни моей, ты спасла меня в очередной раз! Ей это будет приятно, да Дезмонд и любит благодарить...
Но когда Ворона поднимается, протягивая ему руку, он уже не смотрит на неё. Потому что черноволосый тает в воздухе, тает, оставляя Рыбку, и лицо у неё...
Прежде, чем она успевает отвернуться...
Дезмонд поднимается. Непроизвольно морщится от боли, и, прихрамывая, направляется к борту.
Дезмонд умеет обижаться. Но умеет и переступать через свои обиды - каждый раз.
- И ты всё ещё не идешь с нами? - спрашивает он, как ни в чем не бывало, и цепляется за ближайшую снасть.
Он привыкнет наново, но пока больно...
Черт, как всё не вовремя и как всё нелепо.

Ворона, вздохнув, опускает ладонь.
Моральные терзания, романтика и снова терзания... Как всё это скучно и как всё это было.
Пожалуй, ей стоит никогда не влюбляться.
Ворона вздыхает ещё раз.
- Подъемник, в общем, - улыбается она, подсказывая, и вытаскивает из воздуха длинную палку. Собственно, что такое носилки? Это как раз ткань натянутая между двумя палками. - Если ты умеешь вязать морские узлы и сумеешь как-то соединить эту штуку с краем одеяла - это будет замечательно.
Она, подумав, вытаскивает ещё одну. Странное, на самом деле, чувство. Рука на мгновение проваливается в холодное никуда, в звенящую прохладу, но стоит пожелать - и пальцы натыкаются на теплое, на твердое, на материальное...
Сама плоть реальности рвется, чтобы выпустить очередную вещь.
За это чувство Ворона обожает сны, которые Дезмонд делает живыми и осознанными.
Иногда ей даже хочется влезть в то никуда, из которого появляются предметы.

Рыбка поворачивается к нему, спокойная и безмятежная, в глазах отражается море:
- Спасибо за предложение, но кто-то всё равно должен остаться здесь. Вы же не хотите по возвращении обнаружить у мачты труп? По крайней мере, Ворона точно не хочет, я полагаю...
Голос у неё не дрожит совершенно.

"Вот так, - повторяет про себя Дезмонд. Улыбается, медленно опуская голову. - Вот так".
Он не знает, чего ждал и чего хотел бы, но, черт возьми, у него самого наверняка было очень похожее лицо...
Он опускается на палубу, меланхолично скрещивает ноги. Потирает ступню нервным жестом, выдающим боль.
- Посидеть, что ли, тоже тут, - вздыхает он, возводя глаза к небу. - В конце концов, я у нас калечный, больной и несчастный, мне прогулки не на пользу...
Он не знает, чего хочет добиться.
Наверное, какой-то эмоции.

- И нам грозит душещипательный разговор на тему, кто этот лощёный мерзавец, и что ему было от меня нужно, - в тон Дезмонду подхватывает Рыбка, - Или же мы оба будем старательно улыбаться, делая вид, что всё в порядке и ничего такого не произошло, правда, Дез?
Она как будто разом стала старше на десяток лет.
Рыбка стоит, слегка покачиваясь с носка на пятку и заложив руки за спину, как примерная школьница, разглядывает задумчиво золотисто-солнечную макушку полуэльфа.
- А ведь тебе больнее, чем мне, - говорит она напрямик.

Способность Вороны доставать предметы из воздуха не перестает удивлять Коновея. Надо будет попозже ее расспросить об этом.
- Не вопрос! - Кон берет палки и удаляется вглубь корабля на некоторое время. Через пару минут он выходит оттуда с одеялом, крепко примотанным к палкам, гордо неся всю эту конструкцию на плече. Словно винтовку на параде.
- Готово. Можем укладывать и нести.
Парень явно перевозбужден предстоящим путешествием - глаза горят, улыбка растянута до ушей, дыхание прерывистое с частыми задержками, уголок губ нетерпеливо подрагивает.
Но, увидев сидящего на палубе Дезмонда, Кон растерянно округляет глаза.
- Эммм... Ты что, тоже остаешься?..

Дезмонд смеется - и это веселый, беззаботный смех, не агония, не натужная попытка разрядить атмосферу. Дезмонду, правда, смешно, и в который уже раз он благодарит богов за собственный хитровывернутый характер, за настроения, меняющиеся легче ветра.
- Не так, - мотает он головой, пытаясь унять смех и глядя на Рыбку снизу вверх. - Совсем-совсем не так. Клал я на сиятельного - только моралей я ещё не читал. Я бы изображал немого и просто тобой любовался. Или изобразил бы кому от потери крови, или придумал бы новую песню для губной гармошки и сыграл бы её, прямо не дав ей остыть....
Он смеется снова - потому что он и любовь, он и ревность, он и боль, это просто охуительно смешные темы и удержаться не выходит, и продолжает, нисколько не посерьезнев и не помрачнев:
- Я могу сейчас разлиться соловьем о своих нежных и трепетных чувствах, завыть "Сердце моё разбито" и заняться чем-нибудь ещё в том духе, но смысл....
Он пожимает плечами.

- Это надолго, - говорит Ворона Кону. - У него включился режим паяца.
Она улыбается, словно бы извиняясь за непутевого спутника.
Если Дезмонда понесло, это уже не заткнуть.
Только бежать... Или слушать.

- Ах, это вечное "если бы"! - Рыбка пожимает плечами в ответ, - История не терпит сослагательного наклонения, Дез. Как пошло, так и пошло, уже ничего не изменишь. Ты действительно намерен остаться? А Кон и Ворона, значит, потащат Степного вдвоём?
Это не попытка избавиться от него, просто деловой вопрос.

- Если вам надо разобраться, или просто охота поговорить, я могу и один Степного донести, - Кон уверенно смотрит обоим в глаза, - Так что занимайтесь своими делами, и не волнуйтесь. На Утесе точно никаких опасностей не предвидится. Да и тебе, Дез, надо бы посидеть и полечить ноги. А то все сны заляпаешь кровавыми следами. Решайте. Я в ваши дела лезть не буду. Решите - скажете.
Коновей кладет носилки на палубу, расправляет их и аккуратно перемещает Степного на одеяло. Он и правда не намерен лезть в чужие дела. Отношения Рыбки с Дезмондом и тем щеголем в плаще - не его тема. Он вообще в отношениях, как осел в болоте. И, в случае необходимости, он готов отвязать одеяло и нести Степного на руках. Это не обида, не поза - это просто уверенность в том, что этим двоим нужно побыть наедине. Без постороннего общества. И он полностью готов им это обеспечить. Это, скорее, такое проявление заботы о ближнем.

Ворона смотрит Дезмонду в глаза - и кивает.
Конечно. Всё хорошо. Ты же знаешь, что я никогда на тебя не обижусь.
Сейчас стоит помочь ему принять решение, и, кроме неё этого никто не сделает. Потому что не захочет - и потому что Дезмонд не примет.
- Пойдем, - оборачивается она к Кону. - И не говори мне, что понесешь его один - уж с носилками-то я помочь в состоянии...
Голова идет кругом - всё слишком быстро.

Дезмонд смотрит в глаза Вороне - и кивает тоже.
Хорошо. Спасибо. Я остаюсь.
- Ага, намерен, - радостно соглашается он. - Буду сидеть тут, капать кровью на чистую палубу и нести идиотический бред. На Утесе как-нибудь без меня справятся, да и пользы с меня сейчас на подъеме...
Он с демонстративным неодобрением косится на Ворону:
- Пока не разбередили - было куда лучше.
Нужно очень хорошо его знать, чтобы понять - он благодарен Кону за тихую деликатность.
А ещё - слегка нервничает.

- Отлично! Оставайся. Будем играть в доктора, - Рыбка с хитрой улыбочкой вытягивает из воздуха кокетливый белый халатик с красным крестом на кармашке и облачается в него, - Двое дивных в бинтах, что ещё девушке нужно для проведения интересного досуга?
В глазах у нее резвятся озорные бесенята.

Кон молча кивает и берется за носилки, остро жалея что, в случае с ними, невозможно распределить нагрузку так, чтобы на его долю приходилось больше веса Степного. В голове уже складывается хитрый способ перевозки Степного на этом...как его...подъемнике. А Дезмонд и Рыбка... Ну пусть себе разбираются. Чего тут обижаться или злиться - все же живые люди. Ну или не люди. Ну или не совсем живые - суть не в этом. Каждый имеет право. Тем более, что Утес - это его место. И Степного он туда тащит только надеясь на исцеляющий эффект самого Утеса - не более.
- Главное насухо его поднимать, - Коновей корчит очень серьезную профессорскую мину, надеясь хоть немного поднять Вороне настроение, - Иначе он не будет нам потом благодарен.

Ворона в свою очередь впрягается в носилки, выдыхает, словно бы помогая себе их поднять. Они легче, чем она опасалась, и, похоже, они и вправду справятся без Дезмонда.
Главное, чтобы Дезмонд тут справился без них.
Утес нависает над берегом, над кораблем черной громадой, вызывает какие-то дурацкие ассоциации с Изенгардом. Ворона запрокидывает голову, пытаясь увидеть вершину, щурится, потому что небо обжигающе-яркое, солнце бьет в глаза...
Над Утесом - ни одной птицы.
Нет даже привычных чаек, которые гнездятся, кажется, на всяком берегу.
- Да уж, - выдыхает она, моргая и улыбаясь - Утес манит её своей странностью, в этом сне это её первое приключение, если не считать эпопеи с эльфом. - Если мы его окунем, это будет совсем-совсем печально...
Засмотревшись, она чуть не оступается и не летит с трапа - носилки опасно качаются, волк, кажется, выдыхает - губы, по крайней мере, приоткрылись...
Пристыженная Ворона крепче хватается за рукояти и спускается с небес на землю.
Небо небом, а дело делом...
Песок горячий и почти обжигает босые ноги. Полузабытое ощущение родом из детства.
- Ну что, веди нас, хозяин сна, - с наигранной серьезностью просит она, и всё-таки не удерживается. Оборачивается.
Корабль провожает их негромким коротким гудком.
В ярком дневном свете он прекрасен в своем сочетании несочетаемого.

Дезмонд машет рукой Кону с Вороной, и демонстративно подбирает под себя ноги:
- Не-не-не, меня в качестве пациента не учитывать. И так до смерти уже залечите скоро! Вон, эта остроухая падаль помирает, ей и займись. А я буду медбрат.
Он смотрит на рыбкин халатик и ассоциации у него в голове исключительно дурацкие и пошлые. И немного тянущей боли под сердцем...
Дезмонд улыбается.
Это пройдет.

Рыбка некоторое время смотрит вслед Кону и Вороне из-за груза передвигающихся довольно медленно... что ж, она будет надеяться, что они не будут его ронять слишком уж часто. Проводив их взглядом, Рыбка бросает на Дезмонда короткий взгляд из-под ресниц и решительно направляется в сторону "остроухой падали". Эльф то ли спит, то ли без сознания, а изящно-тонкое лицо его совсем посерело. Ой, как плохо... Ей сразу становится не до их с Дезмондом личных переживаний.
Первым делом она снимает с эльфа наручники, достав ключ из кармашка врачебного халата, попутно инструктируя Дезмонда:
- Если он вздумает дёргаться, тебе придётся его держать.
Пропитанные кровью и успевшие уже кое-где засохнуть заскорузлые бинты, она, не утруждая себя отдиранием и разматыванием, просто растворяет в воздухе. Удобная штука - осознанные сны. Дальше она продолжает действовать на автомате. Сосредоточенная работа - прекрасный способ отключить голову и ни о чём не думать. Одежда тоже пропиталась кровью и прилипла - она убрала её так же легко, как перед этим грязные бинты. Нечего тут стесняться, она, как хозяйка борделя, успела насмотреться всякого, голыми мужиками её не удивишь. Шипит перекись водорода, съедая сукровицу, очищая раны, а Рыбка озабоченно хмурится, склоняясь над рапаханным бедром эльфа:
- Перевязки тут мало, Дез. Придётся шить. В общем наркозе смысла нет, обойдёмся местным - надеюсь, на дивных сеидхе новокаин действует так же, как и на презренных дхойне, - в ее руке появляется сверкающий шприц.

Дезмонд закрывает лицо ладонью - с зашиванием ран у него связаны просто дивнейшие воспоминания, в которых много крови, слез, соплей и внутренних перебранок на самой грани крика - но жест этот мимолетный, просто выражает его отношение к происходящему.
Отношение именно такое - фейспалм.
Он дебил, эльф дебил, Рыбка умеренно дебил, Степной дебил. Разве что Ворону с Коном миновало это определение, да и то как посмотреть.
Зачем они вообще его тащат с собой, если он явно собирался и надеялся подохнуть, Дезмонд не представляет. Эта грань милосердия ему до страшного чужда.
- Сама сошьешь, или мне доверишь? - меланхолично интересуется он, и перебирается к эльфу поближе. Велик шанс, что тот даже в сознание не придет, но всё-таки лучше не рисковать.
Ещё одного отравленного кинжала им будет явно много - и так всё отдает развеселым фарсом.

- Умеешь? Я никогда не пробовала, - Рыбка протягивает Дезмонду пару стерильных хирургических перчаток, медицинские иглы и упаковку китового уса, - С другой стороны, надо же когда-то начинать, верно?
Фэйспалм Дезмонда она нарочито игнорирует.

- Умею, - кивает Дезмонд. Загнутые, хирургические иглы. Настоящие. Он вспоминает, как гнул обычную иглу вороньими пальцами и думает, что времена страшных внезапностей и неожиданных поворотов не кончились, но перешли на качественно иной уровень. Раньше мироздание не было так милосердно, чтобы подбрасывать ему необходимые инструменты. - С моим-то веселым прошлым, да не уметь - это совсем неудачником надо было бы быть...
Он кивает - вкалывай, пока я вспомню, как это вообще делается, оно как раз подействует - задирает собственную рубашку, демонстрируя перечеркнутый страшенным шрамом бок.
- Первый опыт, - улыбается безмятежно, и принимается натягивать перчатки. Тихий, неприятный скрип резины по коже. Голыми руками было бы куда проще... Но раз уж играть в докторов - так достоверно. - Второй город на моей дороге был занюханной злачной дырой в жопе мира. А я был юн, туп, весел и легкомысленен. И иногда совершенно по-идиотски нарывался.
Он на пробу тыкает эльфа в бедро кончиком иглы. Надавливает довольно чувствительно - кожа продавливается - но реакции никакой. То ли умер, то и правда не чувствует...
Вставляя китовый ус в ушко, Дезмонд старается не вспоминать, чем шил в первый раз.
- Это меня угораздило станцевать с одной очень милой девушкой на столе. Кажется, это был канкан. Или мазурка. Или вовсе танго... - он хмыкает, представляя себе танго на столе, и осторожно прокалывает начало первого стежка. - Причем мы оба были абсолютно трезвые, нам просто весело было. Ну, а потом, как водится, у девушки оказался парень, молодая такая, но вполне сформировавшаяся сволочь...
Он затягивает первый узелок, и игла снова протыкает кожу.
- Это меня тюремным веслом. Ну и гадость, скажу я тебе. Никогда не связывайся с уголовниками, они люди с фантазией, хорошо хоть заточку в кишки не вогнали, сталось бы с них. Но это был не самый веселый опыт. Самый веселый опыт - это когда мы шили Ворону на живую.
Рука вошла в ритм, движется ритмично, хоть и не слишком быстро. Дезмонд думает в фоновом режиме идиотское - "что я делаю, блин, и зачем?" - на сознательном уровне вспоминает очень похожий шрам у Вороны на том же боку.
Иногда ему кажется, что мироздание хочет сделать их близнецами даже насильно.
Раз-два-три...
Завязываются узлы. Стягивают плоть.

- Интересная у вас была жизнь, - Рыбка не теряет времени, обрабатывая рану на груди. Эта не такая серьёзная, как на бедре - то ли шальная стрела чиркнула, то ли ножом задели вскользь. Кровотечение остановилось, края чистые, запаха гноя нет, - Даже завидую.
У Рыбки нет таких шикарных шрамов, нет и захватывающих воспоминаний. Всё, что она помнит о своей жизни до попадания в Дом - это смутные обрывки, про которые даже сказать однозначно нельзя - было ли это на самом деле, или просто привиделось во сне. Хотя ее способность к акробатическим фокусам указывает на то, что пять лет кочевой жизни в бродячем цирке - скорее правда, чем видение.

Рыбка обрабатывает царапины на лице эльфа зелёнкой и довольно фыркает. Во-первых, этот насыщенно-изумрудный цвет ему необыкновенно идёт. Во-вторых, тонкое аристократическое лицо, испещрённое зелёными полосами, сразу теряет львиную долю надменного пафоса. Надо будет обязательно дать ему зеркало, когда придёт в себя.

Пять стежков, да ещё два стежка, да ещё три...
- Если считать, - усмехается Дезмонд, глядя только на металлический блеск иглы в собственных пальцах. - У нас получается целых три жизни, потому что одна моя, вторая её, а третья наша, общая. Разумеется, событий хватало.
Он разминает руку - мимолетное движение, свойственное скорее пианисту, уставшему от игры - сжимает и разжимает кулак.
Рана на бедре эльфа постепенно стягивается. Шов выглядит не слишком эстетично... Дезмонд, конечно, надеется, что это только пока. Но в любом случае, беловолосому повезло, что ему не пришлось зашивать лицо.
- Например, однажды, мы застряли во чистом поле зимой. Водителя очень уж спермотоксикоз замучил, а ты её знаешь... - он демонстративно возводит глаза к небу, иллюстрируя моральные качества Вороны. - Вкатили мы ему пощечину, и дали деру. А зима, а снег по колено, а ещё и сверху сыпется, и дорога не самая ходовая, и за полночь уже...
Он оценивающе смотрит на рану.
Вроде бы всё. Только ещё пару стежков для надежности.

- Брр! Звучит как начало фильма ужасов... - Рыбка к тому времени заканчивает накладывать чистую повязку. Надо его перенести в каюту, там есть койки. Не очень хорошо , что раненый столько времени провалялся на голой палубе, под солнцем.
Делать носилки по примеру Кона и Вороны, а потом тащить эльфа вниз ей лень. А лень - известный двигатель прогресса, поэтому Рыбка просто материализует прямо под пациентом складную больничную каталку. Касается жилки на шее дивного - просто так, на всякий случай. Пульс есть, но слабенький-слабенький, все-таки, кровопотеря была огромной. Рыбке приходит в голову внезапная мысль и через секунду она уже вертит в руках пластиковый пакет , наполненный красной жидкостью. На пакете - наклейка: «Hen Ichaer». Ниже - мелким шрифтом: «кровь старшая, универсальная». Интересно, получится, или нет?

Дезмонд косится на пакет и стягивает перчатки:
- Ну, уж переливать кровь я точно не умею.
Он отбрасывает перчатки на палубу, но они, не долетев, тают в воздухе.
Незачем мусорить.

- Нечего тут уметь, вставляешь иглу в вену и всё, - Рыбка уже разматывает прозрачную пластиковую трубочку капельницы, вскрывает пакет и присоединяет к нему систему, - вот только как найти вены у нашего доходяги?

Дезмонд смотрит на пакет с кровью откровенно скептически - идея не кажется ему особо разумной. По вене можно промахнуться, можно занести какую-нибудь заразу, и он не только не умеет сам устраивать переливание крови, но даже никогда не видел, как это делается.
- А хрен знает, - вздыхает он, меланхолично переворачивая левую руку эльфа запястьем вверх. - По идее, вот тут, - касается локтевого сгиба. - Но я совершенно не представляю, как это делается и что куда тыкать.

Рука у дивного белая и тонкая, какие-такие вены? Никакие вены тут и не ночевали никогда, что вы! Рыбка озадаченно скребет в затылке, потом на пробу перевязывает руку повыше локтя медицинским жгутом и обливает теплой, почти горячей водой из пузатого медного чайника:
- Сим-салабим, ахалай-махалай... теперь нужно дунуть. Если не дунуть - чуда не получится...
На тонкой прозрачной коже как по волшебству появляются светло-голубые прожилки.
- Вуаля! - Рыбка сноровисто протирает место сгиба прозрачной жидкостью из флакона с надписью «Спирт этиловый 95%» - по палубе разносится резкий запах, характерный для операционных и процедурных кабинетов. Рыбка едва заметно бледнеет, вытаскивая иглу из стерильного чехла, пальцы ее чуть вздрагивают, нащупывая вену...
- У меня получится, у меня получится... - тихо бормочет девушка трясущимися губами, вводя иглу в вену, закрепляя ее пластырем и снимая жгут.
Когда она вешает систему на стойку и поворачивает колёсико, эльфийская кровь начинает поступать по прозрачной трубочке прямо в вены дивного. В месте укола не видно вздутий и крови, стало быть, всё на удивление прошло гладко.
- Я молодец! - дрожащим голосом говорит Рыбка, бледно улыбаясь.
И падает в обморок.

Дезмонд подхватывает её на руки, прежде, чем успевает сообразить, что вообще происходит.
И хорошо - в некоторых случаях думать вредно. Если бы он начал сейчас думать - Рыбка бы десять раз успела приложиться затылком об палубу, а это никогда никому на пользу не шло.
- Великолепно, - бормочет он недовольно, - Просто здорово. Нежные, трепетные девы с фобиями - это я понимаю. Но нежные трепетные девы с фобиями, радостно тыкающие объект своего страха палочкой - нет, это выше моего разумения...
Недолго думая, он, не разжимая рук, садится на палубу. Устраивает Рыбку на теплых досках так, чтобы голова её оказалась у него на коленях. "Четверг" обеспокоенно скрипит - что у вас опять случилось? помочь? - паруса, свернутые по случаю стоянки, подрагивают и шелестят.
Дезмонд вдруг думает, что ему будет безумно жалко оставлять их кораблик, когда всё закончится - как же он один, на Изнанке...
Впрочем, эта мысль у него в голове не задерживается. Придет время - посмотрим и подумаем. Сейчас рано.
- Как там приводят в сознание обморочных? - бормочет он задумчиво, - Нашатырка? Вода?..
Нашатырка воняет, вода за бортом. Он хлопает Рыбку по щекам - кажется, это тоже способ.

Некоторое время сознание Рыбки блуждает между тьмой и светом, натыкаясь на обрывки воспоминаний. Кажется, ей восемь лет, или около того, больничная палата на шесть человек - таких же детишек, как она... Врач в белом халате с холодными пальцами и поджатыми губами, крикливые нянечки... горькие таблетки которые вызывают тошноту. Запах спирта, вызывающий противную дрожь в коленях, ее собственная густо-вишневая кровь в большом шприце, и мысль, которая преследовала её каждый день проведённых в больнице трёх месяцев с утра и до вечера: «Хочу-домой-хочу-домой-хочу-домой!»

Сознание проясняется, Рыбка открывает глаза и видит над собой обеспокоенное лицо в ореоле золотых волос.
- Так... - медленно говорит она, все ещё с трудом соображая, - Что тут случилось?

- Ты грохнулась в обморок, милая, - поясняет обрадованный Дезмонд - живая, пришла в себя, это просто здорово, ещё одного калечного-несчастного их маленькой команде только не хватало для полного счастья. - Закончила шаманить с переливанием крови и - оп! - ты уже падаешь, я уже изображаю благородного рыцаря, спасающего даму от сотрясения мозга.
Он отводит с её лица упавшую прядь - жест мимолетный, но до странного нежный.
Дезмонд и любовь... Ха. Ржать и плакать, не переставая.

Выражение глаз у Дезмонда такое, что впору взвыть. Ох, йошкин кот, ну зачем она втянула его во всё это?
- Ненавижу сочетание игл, крови и спирта, - говорит она шепотом, словно признаётся в чём-то до крайности постыдном.
Она досадливо морщит нос, не слишком обрадованная, что её поймали на такой дурацкой слабости.
- Спасибо за... спасение, - произносит она едва слышно от смущения.

Дезмонд закатывает глаза.
Хорошие девочки, - написано у него на лице. - Почему вас так отвратительно много в моей жизни?
- И поэтому полезла переливать ему кровь, - укоризненно тянет он. - Зная, что этот процесс неразрывно связан с кровью, иглами и спиртом. Прекрасная логика, ну, просто прекрасная...
На благодарность он только пожимает плечами.
Мол, других вариантов всё равно не было.

- Нельзя бегать от своих страхов, - наставительно говорит Рыбка, деликатно выбираясь из уютных (чего греха таить) объятий, - Иначе они возьмут верх над тобой.
Она расплывается в улыбке:
- У меня же получилось, правда? Я молодец? Как там наш пациент? Всё ещё намерен помереть, или уже раздумал?

- Значит, - прикидывает Дезмонд, поднимаясь вслед за Рыбкой. - Мне нужно как можно больше шариться по темным подземельям и будет мне счастье?
В голосе у него - неприкрытый скепсис.
Эльф всё так же изображает умирающего. Перемазанное зеленкой бледное лицо - Дезмонд прячет в ладонь тихий смешок, потому что выглядит это до невозможного по-идиотски - заострилось, рука с иголкой полностью расслабленна, и признаков жизни - никаких. Разве что грудь поднимается-опускается, да и то, если не присматриваться - не видно.
- Молодец, конечно, - соглашается Дезмонд, - Можешь потыкать его палочкой, и посмотреть, что выйдет.

- Почему бы и нет? - Рыбка пожимает плечами, - Что, если в итоге выяснится, что в тёмных подземельях нет ничего страшного?
Она рассматривает эльфа и умиляется:
- Какие же они всё-таки милые, когда спят! Потыкаю в другой раз, пожалуй. Как только переливание закончится, нам нужно будет как можно аккуратнее доставить Подснежничка в каюту. И привязать там покрепче. А то, не ровен час очнётся, и пойдут наши самоотверженные труды прахом - как бы он от злости, что мы его спасли, не перегрыз себе жилы на руках.

- Уж скорее выяснится, что кто-то просто не всё знает про темные подземелья, - вздыхает Дезмонд. Во сне он помнит гораздо больше, чем наяву, и если там Вороне ещё как-то удалось затащить его под Башню и не получить паническую атаку, то здесь такой фокус бы не прошел. Слишком неприятная глубинная память, слишком плохое у Дезмонда на те подземелья завязано. - И я вообще так и не понял, за каким хреном мы его спасали.

Резервуар с кровью опустел уже наполовину, а на землистое лицо эльфа потихонечку начинают возвращаться краски.
- Почему спасение должно быть обязательно логически обосновано? - удивляется Рыбка, - Я вот раньше ни разу не спасала эльфов. Чёрт, да я раньше вообще ни одного чистокровного эльфа не видела! Хотя если бы на его месте был какой-нибудь орк, или гоблин, или тролль, не думаю, что я бы поступила иначе. И не думай, это не из-за зашкаливающего альтруизма. Просто мне так захотелось.

- Понимаешь, в чем дело... - вздыхает Дезмонд, и снова усаживается прямо на палубу - наблюдать за медленно истекающей из пакета кровью можно и оттуда, а ноги, в конце концов, болят. - Одно - бездомного котенка приютить из минутной прихоти, а совсем другое - вытащить из капкана раненую рысь. Потому что первого надо просто покормить, а вторую перевязывать, и она ещё тебя десять раз порвет в процессе... - он мотает головой - выходит по-дурацки, основное ощущение сложно упихать в слова, но он старается. - Обычно тех, кто против того, чтобы их спасали и потенциально опасны выхаживают по какой-то причине. Из-за неземной любви, родства или ещё чего-нибудь в том духе. А просто так, когда это никому не нужно, и спасаемому - особенно...
Он пожимает плечами.

- Тогда считай, что у меня внезапная вспышка неземной любви! - решительно отрезает Рыбка, - Какого чёрта, Дез? Ладно, допустим, что ты прав, а я - дура. Мне что, дать сейчас торжественное обещание больше не совать свой нос не в своё дело? Окей. А если ты завтра пойдёшь гулять в лес, свалишься в яму и сломаешь ногу, а какие-нибудь местные дриады посчитают тебя потенциально опасным и оставят помирать в этой яме, я им поаплодирую за разумное и логичное поведение.

- Вот так всегда, - бурчит Дезмонд, недовольно отводя взгляд. - Вспышка неземной любви - а меня не зацепило.
Кажется, они долго могут препираться на пустом месте, но уже поздно. Эльфа за борт не выкинешь, понять великолепную рыбкину логику Дезмонд уже отчаялся, так что смысла нет.
Он проглатывает все свои возражения, и все вопли, что он бы тоже поаплодировал дриадам в описанной ситуации, и все обвинения в передергивании.
Откидывается на палубу, заглядывая в небо, как в бездонный колодец.
Оно бескрайнее, как море, и ярко-синее.
Наверное, если бы Дезмонд захотел, он бы смог перекрасить это небо в яркий апельсиновый цвет.

Переливание почти подошло к концу. Рыбка сбрасывает белый халатик на палубу, оставаясь в прежней коротенькой юбке, блузке и чулках. Молча сотворяет себе бутылку темно-красного, почти чёрного, вина, наливает в бокал и выпивает его залпом.
- Хочешь, я с тобой пересплю, чтобы ты не чувствовал себя обделённым? - мрачно осведомляется она.

Дезмонд смотрит в небо и слабо улыбается.
Кажется, в нем что-то сломалось. Что-то, что отвечало за легкомысленное восприятие всяких и всяческих чувств. Раньше всё было просто. Влюбился в ноги или губы, принес цветы пару раз, пару месяцев повстречался, потрахался, прошло, сбежал. Молодец, дело сделано, можно собираться и валить по дороге жизни дальше, ни о ком не жалея, вспоминая со смехом - а вот была у меня такая занятная девочка, она ещё борщ охраненный готовила, а вот была другая, она меня ещё постоянно пилила за то, что я носки во время секса забываю снять, а были третья-четвертая, я их себя любить учил...
Желания были определены и всё было просто.
Сейчас же в нем происходит что-то странное. Переоценка ценностей или гребный кризис среднего возраста, или ещё какая-то пакость - в любом случае, Рыбку ему хочется не только и не столько поиметь, сколько носить на руках, кормить и никогда не бросать.
А поскольку опыта нет - Дезмонд растерян и понятия не имеет, как подступиться-то.
И надо ли вообще подступаться, с учетом наличия хлыща в плаще.
- Не хочу, - откликается он, ни мгновения не сомневаясь в ответе. - Особенно в таком контексте.
Сплюнуть бы вязнущую на зубах серьезность за борт...

Рыбка наливает себе ещё один бокал и начинает беззвучно ржать, услышав убийственно серьёзный ответ Дезмонда.
- Никто не хочет, - сообщает она, наконец отсмеявшись, - Кажется, я так и сдохну в девках.
Она садится рядом с ним, помахивая бутылкой:
- Ну, тогда хотя бы выпей со мной. Обещаю не приставать.

- Напиться и выброситься за борт в припадке самоуничижения, - тянет Дезмонд задумчиво, и лениво приподнимается на локтях - пить лежа, значит облиться к хренам. А он и так себя полным придурком чувствует. - Пожалуй, мне нравится такая идея.
Привычным движением он вытягивает из воздуха стакан с какой-то мутно-белой жидкостью, но тут же кривится, и разжимает пальцы.
- Макаронный бульон, - печально вздыхает он. - Холодный макаронный бульон со льдом. Мироздание ненавидит меня.

- Или ты его, - Рыбка протягивает ему свой бокал, - Дез, а сколько тебе лет?

- Я обожаю мироздание, - Дезмонд почти обижается, но бокал, конечно, принимает. Отпивает немного вина и возвращает обратно Рыбке. Идея пить по очереди кажется ему привлекательной хотя бы чисто эстетически. - Я его нежно и трепетно люблю. Но оно за это каждый раз лупит меня по голове всякой фигней, какая только попадется ему под руку.
Он вздыхает и косится на солнце. Откуда-то тянет костром, халвой и щербетом. Наверное, кому-то неподалеку снится сон с уклоном в восток.
- Что-то около тридцати. Это имеет значение?
В Вороне он, если честно, рискует сбиться со счета.

Десять лет разницы. Рыбка хмыкает. Никогда не думала, что Дезмонд может быть старше её на десять лет. Она привыкла воспринимать его как своего ровесника, а иногда даже чувствовала себя старше его. Хотя, может быть, всё дело в том, что он наполовину эльф? У них по идее взросление должно происходить медленнее, чем у людей.
Долоховское черное вино развязывает язык и провоцирует на неожиданные открытия.
- Дез, скажи честно, ты влюбился в меня?

Они бросили курить полтора года назад - вернее, бросила Ворона, а Дезмонду пришлось к ней присоединиться в этом благородном начинании - но сейчас он бездумно вытягивает из воздуха сигарету. С вином не везет, сон издевается, подменяя его бульоном, но с куревом выходит лучше.
Дезмонд вбрасывает её в рот, прикуривает от собственного указательного пальца - ему нравится играть в божка, это будит странные призраки воспоминаний, о вещах, которые с ним никогда не случались - выдыхает немного белого, пряного дыма.
Приятное чувство. Он, оказывается, жутко по нему скучал.
Опять-таки - во сне - никакого вреда здоровью.
- А что, это не очевидно? - уточняет он между затяжками.

Рыбка со вздохом подтягивает колени к груди, упираясь в них подбородком:
- Это сон, Дез. Вот, что очевидно. А ещё очевидно, что мы в конце концов проснёмся. Очевидно, что ты снова окажешься в теле Вороны. Выводы сделаешь сам, или помочь?
Она рассеянно улыбается в пространство.

- Вот поэтому, - говорит Дезмонд с некоторой даже торжественностью, воздевая сигарету, как указующий перст. - Я и не женюсь.
И начинает ржать, запрокинув голову, захлебываясь и плюясь дымом.
Дурацкая цитата как никогда к месту.
Опять-таки, его всегда кроет посреди относительно серьезных разговоров.

Блин, вот пока отношения были на стадии ни к чему не обязывающего флирта, всё было прекрасно! Да и кто в здравом уме мог бы предположить, что этот замечательный весёлый раздолбай окажется способен на такую глупость, как "высокие чувства"?
У Рыбки появляется дурная мысль вылить остатки вина ему на голову, чтобы заткнулся, но она сдерживает себя и поднимается на ноги.
Пластиковый пакет полностью опустел, она вынимает иглу из вены эльфа и растворяет систему в воздухе. Пора доставить пациента в каюту.

Дезмонд ржет.
"Вот и поговорили, вот и поговорили, - стучится у него в висках, и он откидывается на палубу и закрывает лицо ладонью. Его всего трясет от смеха, сигарета в пальцах прыгает, и черт, про его жизнь нужно писать мемуары - "В чужой голове", или "Я и она", или "Как я был шизофренической личностью", что-нибудь в меру пошлое, не в меру абсурдное и такое, чтобы казалось, что автор писал во время прихода от травы.
- А однажды, - выдыхает Дезмонд дрожащим от сдерживаемого смеха голосом. - Я влюбился. Она была прекрасна, как сотня тысяч рассветов, а я был, как всегда, дурак, да к тому же чувствовал себя ебанувшимся. Из этого ничего не вышло, я был трагически отвергнут, и сердце моё распалось на кусочки и осыпалось на землю дождем ос... ос... осколков...
Он прикусывает собственное запястье, душа очередной приступ, и беззвучно воет от смеха. Это, правда, охрененно смешно.
Ему даже интересно, кинет Рыбка в него бутылкой, или просто неодобрительно промолчит...
На её движение к каталке он только машет рукой - подожди, меня сейчас отпустит, я смогу встать, и помогу тебе с этим полутрупом.
Третий, кстати, вариант - она может попробовать оттащить каталку вниз без него.

Рыбка стоит к нему спиной, поэтому Дезмонд не видит выражения её лица. Но от его слов она вздрагивает и сутулится, втягивая голову в плечи,а потом вдруг резко разворачивается и бросается к нему, опрокидывая спиной на палубу.
Сигарета отлетает в сторону, Рыбка лежит на Дезмонде сверху, обхватив его за шею и шипит в острое ухо:
- Идиот, кретин! Долбанный свихнувшийся придурок...
Её трясёт.

Дезмонд давится хохотом.
Внезапным порывом Рыбки из него вышибает весь дух, он ещё и затылком к доскам прикладывается для полного счастья. Сигарета вылетает из пальцев и, по красивой дуге, падает на палубу.
"Четверг" конвульсивно вздрагивает, обожженный.
...С глухим шорохом разворачиваются паруса. Якорь с гулким плеском поднимается из воды, но прежде, чем он втянется наверх, корабль, обиженно взревев мотором, скрывается с места.
Киль вспарывает зеленоватую морскую воду. За кормой веером расходится пенный след. Утробно, тяжело скрипят снасти, каталку с эльфом от резкого толчка бросает назад, свешивается тонкая, до синевы бледная рука с пластырем на сгибе. Дезмонд с Рыбкой катятся по палубе - конечно, в обнимку, потому что у Дезмонда первое побуждение - удержать - отбивают всё, что можно, в том числе и дезмондовские ноги.
Красивый момент безвозвратно испорчен, они тормозят спиной Дезмонда в каталку...
"Четверг" несется куда-то. За бортом мелькают быстро сменяющиеся пейзажи.

...Каталка не обрушивается на них сверху только потому, что вплотную прижата их телами к левому борту "Четверга".
У Рыбки сбиты локти, ободраны коленки и щека расцарапана о небритый подбородок. Дезмонда.
- Кажется, ты был прав. От меня сплошные неприятности, - сообщает она сокрушённо, пытаясь выбраться из-под накрывшей их простыни, - Пусти меня, я выброшусь за борт и разорву эту порочную цепь несчастий.

Дезмонд старательно не двигается.
Чувство такое, словно он сломал об эту гребаную штуку позвоночник и всё ребра разом, и, пожалуй, лучше ему немножко полежать, прийти в себя. Простыня закрывает ему почти всё лицо, только один глаз выглядывает наружу.
Небо синее, без единого облачка. Палуба покачивается под ними - "Четверг", взявший неплохой разгон, только набирает скорость. Дезмонд почти физически чувствует его удивление, обиду, боль и страх - неприятная смесь, ею пронизано хлопанье парусов и тяжелая вибрация канатов.
- Он у нас ещё совсем маленький, - говорит Дезмонд шепотом, как будто сам себе. Пальцы правой руки на пробу сжимаются, разжимаются, принимаются мягко поглаживать теплое дерево. - И никто ему никогда не делал больно. Испугался, ну, конечно, испугался...
Он поворачивает голову, зная, что увидит - черный ожог от сигареты.
То, что заставило их кораблик сорваться с места...
Рыбка шевелиться на нем.
- Я те дам выброшусь, - говорит Дезмонд непреклонно. Левой рукой он всё ещё прижимает её к себе, но дурацкая простыня мешает, и он отбрасывает её в сторону - благо, его накрыло так, что сохранился хоть какой-то обзор, и он представляет, где у простыни край и в какую сторону её тянуть. - Я тут самый злобный мудак, я, в конце концов, призвал эту гребаную сигарету...
На щеке у Рыбки ссадина, и он касается её губами.
А потом меланхолично раскидывается по палубе морской звездой, позволяя с себя слезть любым удобным способом.

Рыбка осторожно скатывается с него.
- Больно? - переспрашивает она, - "Четвергу"?
На солнечно-желтых досках палубы дотлевает злосчастная сигарета, черное пятно вокруг неё медленно расползается всё шире. Рыбка опрометью бросается к ней и выбрасывает окурок за борт потом легонько поглаживает палубу, дуя на обожженное место:
- Ну, прости, прости, хороший мой, мы нечаянно. Мы не хотели...
Корабль постепенно замедляет ход, всё ещё расстроенно пыхтя котлами.
Рыбка садится и, морщась, стягивает ботинки и разорванные на коленях, окровавленные чулки.
- Наши друзья остались там. Надо вернуться, а то получится, что мы их бросили.
Утёса за бортом уже не разглядеть - вокруг незнакомое море и незнакомые берега. Дезмонд, поработавший амортизатором, распластался на палубе и не шевелится, а бинты на его ногах снова подмокли красным.
- Капитан?..

@темы: Оглавление, Изнанка миров

URL
Комментарии
2013-06-01 в 01:44 

Некия
- Я о`кей, - откликается Дезмонд безмятежно, и осторожно заводит руку за голову - помассировать шею, убедиться, что он всего лишь ушибся, а не что-то сломал. - Сейчас меня слегка отпустит - и я встану, и попробую найти нам дорогу назад...
Он кривится, приподнимаясь на локте. Кое-как садится.
Спиной он всё-таки приложился весьма неслабо, под лопатками тянет, и он поглаживает больные места кончиками пальцев, потому что дотянуться нормально - это что-то из области фантастики.
- Конечно, ему больно, - слабо улыбается он, с некоторой даже робостью пытаясь прогнуться в спине, и кораблик поддерживает его тихим вздохом ветра в парусах. - Попробуй прижги живую кожу и скажи, что ничего не чувствуешь...
Позвоночник хрустит.
Дезмонд выдыхает что-то неразборчивое, но явно матерное.

- Стой! - вскрикивает Рыбка, - Не двигайся!
Она задирает ему рубашку и осторожно, едва касаясь, ощупывает наливающуюся синяками спину. Вроде бы критических повреждений не заметно, но...
- Дышать не больно? - обеспокоенно спрашивает она.

Дезмонд меняется в лице и спешно закусывает всё то же многострадальное запястье, уже пострадавшее в схватке со смехом, чтобы не заорать.
Боль не то чтобы совсем уж адская - неожиданная, а это куда хуже.
- Аккуратней, женщина, - шипит он, когда снова обретает способность изъясняться не только на повышенных тонах и цензурно. С некоторым удивлением смотрит на оставшийся на коже белый отпечаток зубов. - Дышать не больно, а вот когда ты тыкаешь - очень.
Хотя приятно, конечно когда о тебе заботятся.
Пожалуй, ради этого можно и потерпеть.

- Я не тыкаю! - возмущенно вскидывается Рыбка, но тут же сбавляет тон, - Кости у тебя целы, а вот за внутренние органы не ручаюсь.
Она помогает ему лечь на живот и прикладывает к ушибленной спине пакет со льдом, чтобы снять отек.
- Полежи час или два, а там видно будет. К штурвалу сейчас тебе нельзя.
Дышать не больно - значит, рёбра и лёгкие в порядке. Теперь главное, чтобы в моче крови не оказалось... но эту мысль она решает не озвучивать.

Забытый в суматохе эльф почти сполз с перекошенной каталки - длинные серебристые волосы уже стелятся по палубе. Оставив Дезмонда, Рыбка направляется к нему, ступая босыми ногами по нагретым солнцем доскам и попутно подбирает упавшую простыню.

- Два часа! - возмущенно вскидывается уже Дезмонд. Придавленный пакетом с льдом, он смотрит из-под светлых волос со вселенским неодобрением во взгляде. - Два часа! А корабль кто поведет?!
Вообще, если честно, он уверен, что Вороне ничего не угрожает, пока она с Коном - он совершенно не представляет, откуда эта уверенность, но она абсолютно железобетонная - так что спешить на помощь, по сути, незачем... Просто нехорошо получилось. Плыли одной командой, а тут - хопа! - кораблик свинтил в гребеня, в бухточке никаких следов, от капитана ни слуху, ни духу.
Чем дольше Дезмонд об этом думает - тем больше начинает опасаться за здоровье своих острых ушей.
Ворону он знает, сначала она наверняка встревожиться, а вот потом разозлиться.
И будет у них очередной апокалипсис в масштабах одной головы.
- А если я аккуратненько?.. - не слишком уверенно тянет он, и пытается приподняться.
Синяки прошибает боль. Дезмонд шлепается обратно и с трудом удерживается, чтобы не сплюнуть с досады.

Болела голова.
Мир уплывал куда-то в сторону. Саднила грудь.
Он открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как становится на дыбы палуба...

Уже который раз за два часа он прикладывается макушкой.
В ушах звенит. От морского воздуха мутит. Ушибленное бедро - не то, которое с раной, то как раз подозрительно молчит - отзывается тупой болью.
С некоторым трудом он садится. Обхватывает руками голову. Чуткие пальцы аккуратно трогают затылок, пробегаются по вискам...
Он кривится.
- Bloede dhoine, - то ли стон, то ли выдох. - И что бы вам оставить меня подыхать...
Жалоба звучит мелодично и откровенно не по-человечески, хотя ударения в ней проставлены правильно.
Что-то иное, что-то куда более глубинное.

У Рыбки появляется странное чувство, пока она медленно приближается к очнувшемуся эльфу. Пожалуй, лучшее определение - чуждость. Дезмонд при всей своей остроухости, всё же, скорее, человек, пусть и неприлично молодо выглядящий для своего возраста. А этот... словно боги слепили его не из глины, как человека, а из... скажем, снега. Пока он лежал без сознания, это не так бросалось в глаза, а сейчас, в движении... Не плоть - родниковая вода. И ругается он - словно стихи читает.
Она останавливается в шаге от каталки, протягивает эльфу простыню - тот, кажется, ещё не заметил, что сидит перед ней абсолютно нагой.
- Тебе сейчас лучше не шевелиться, - её голос звучит удивительно мирно и даже как-то робко, - От резких движений шов разойдётся и ты снова истечёшь кровью.

Он медленно поднимает голову - резко не получится, боль и так стучится и плещется внутри - обжигает женщину взглядом. В нем уже не только откровенная ненависть, но и усталость, и скрытая мука. У него странные глаза - светлые, почти прозрачные, зрачки заливают почти всю радужку.
Взгляд этот ясно говорит - не стоит подходить ближе. Здесь водятся тигры.
Пальцы тем временем продолжают двигаться, легко, словно вовсе не зависят от него. Касаются повязки, пересекающей лоб, сползают к груди, мягко поводят по бинтам, опускаются на бедро...
Трогают, теребят, словно пытаясь добраться до шва.
Внезапно с напряжением давят на плоть - он даже не кривится.
Нога ничего не чувствует. Встать он сейчас точно не сможет. Возможно, это действие какого-то наркотика... Или какого-нибудь их лекарства.
На собственную наготу он не обращает ни малейшего внимания. На протянутую простыню - тоже.
Снова возвращает руки к голове, которая сейчас болит сильнее всего.
- Как будто такая перспектива должна меня огорчить... - вздыхает он почти мирно. Сил уже совсем не осталось, а значит, лучше пока затаиться и позволить телу восстановиться.

- О, - безо всякого энтузиазма бурчит Дезмонд. Руки он скрестил, умостил на них подбородок, и, пожалуй, болтал бы сейчас ногами, если бы это не было больно. - Оживел-таки, дитя гор...
Если бы сам не шил эльфу бедро - обеспокоился бы за Рыбку. А так точно знает, что тот сейчас и подняться-то не сможет, не то что толком ударить её.

Рыбка пригибается, заглядывая эльфу в глаза. Зрачки расширены, но вроде одинакового размера. Сотрясения нет... по-видимому, у эльфов крепкие черепа... или нет мозга.
Она роняет простыню под ноги - не надо, так не надо - и вынимает из воздуха стакан с водой, не заботясь о том, как отреагирует дивный на такой фокус. Бросает в воду пару шипучих таблеток и протягивает стакан серебряноволосому.
- От головной боли. Если новокаин на тебя подействовал, это тоже должно.

Он улыбается. Это странная улыбка - и насмешка, и боль, и всё та же усталость - самыми кончиками пальцев принимает стакан.
Если не можешь изменить - принимай.
Если не можешь принять - измени.
Если не можешь сделать ничего...
Жидкость прозрачна. В ней скользят серебристые пузырьки. Он делает глоток, за ним другой. Жаркое, сухое горло блаженствует, прохлада прокатывается до самого желудка.
Возможно, от этого и правда, станет легче.
Он, не стукнув, ставит стакан на палубу.

Дезмонд стряхивает со спины надоевший пакет со льдом. Взгляд у него любопытный, но в расслабленной, ленивой позе, чувствуется готовность сорваться с места в любое мгновение.
Не смотря на ушибы.

Рыбка приветливо-нежно улыбается и тихонечко отступает обратно к Дезмонду, не сводя взгляда с дивного. Надо будет его приковать, когда они его переправят вниз, в каюту. При всей своей симпатии к хорошеньким существам, в то, что эльф будет вести себя как пай-мальчик, она не верит ни минуты.

- Ну, и что дальше? - интересуется Дезмонд. Без обвинения в голосе, без этого глупого "Ты всё решила, так доводи до конца" - просто он, правда, совершенно не представляет, что можно делать с голым перебинтованным эльфом, который сидит на палубе, держится за голову и смотрит волком. - Будем с ним договариваться или связывать?
Он, пожалуй, не против обоих вариантов.

Рыбка садится рядом с Дезмондом, машинально запускает пальцы в его светлую шевелюру - жестом Вороны.
- Для начала подождём, пока подействует снотворное, - она невинно пожимает плечами.

Дезмонд расплывается в улыбке:
- Коварная-коварная женщина. - он смотрит на эльфа с некоторым неодобрением, но уже добрее. Если он сейчас вырубится, есть шанс, что он проспит до какого-нибудь места, где его можно будет высадить... Ну, или пока все они не проснуться. Что тогда, интересно, будет с ним, если он не спящий, а сон? Это хороший вопрос. Дезмонд блаженно вздыхает, чувствуя ладонь рыбки в своих волосах. - Я бы даже сказал, злокозненная.
Говорит он почти серьезно, но по голосу, если вслушаться, понятно - это был такой комплимент.
Просто в духе Дезмонда.

Он вытягивает ноги.
Откидывается спиной на борт.
Кораблик покачивается на волнах, вызывает смутную память о том времени, когда не было людей, и белые корабли поднимали паруса над морской гладью - единственные корабли мира, потому что и гномы, и краснолюды, и низушки не понимали океана и не видели в нем радости.
То было хорошее время, и то, что осталось - хорошая память.
Жаль, бесполезная и больная из-за слишком многих ушедших.
Он поворачивает голову, чтобы откинуть голову не саднящим затылком, а виском...
Здесь он не может ничего диктовать и ничего говорить. Здесь всё зависит от женщины и полукровки, и лучшая стратегия - ждать.
Отсутствие боли благотворно влияет. Можно думать, прикидывать... Знать.
Правда, не хочется. Солнечные лучи заливают кожу теплом. Головная боль отступает...
Он задремывает незаметно, успев понять, но не успев испугаться.
Возможно, это и к лучшему.

URL
2013-06-01 в 01:44 

Некия
- Коварная, - кивает Рыбка, глядя на задремавшего эльфа, - И злокозненная. Но я ему не соврала ни капельки, головная боль и впрямь должна пройти. Теперь он проспит час или два - точнее не скажу, я не знакома с метаболизмом дивнюков. Надо до этого времени его вниз оттащить. Как спина-то, кэп?
Ее ладонь плавно перемещается с головы Дезмонда на его спину - отек вроде стал меньше.

- А что спина? Болит. - Дезмонд мимолетно морщится - прикосновение причиняет боль, не слишком сильную, но неприятную - пытается сесть. На сей раз выходит лучше, чем в прошлый, по крайней мере, он не рушится обратно на палубу и, пожалуй, сможет подняться. То ли лед благотворно подействовал, то ли то, что он хоть десять минут пролежал спокойно. - Пожалуй, если не делать резких движений - за здорового сойду...
Он сдувает с глаз упавшую прядь и, подумав, завершает мысль:
- А если буду молчать - то ещё и за умного.
Он тихонько смеется и встает.
Эльфа нужно закинуть на каталку, а там самое сложное окажется позади...
Недолго думая, Дезмонд просто кивает - и лежак каталки разом оказывается почти на уровне пола. Колесики подтянулись под него, прижались к днищу.
Теперь, пожалуй, должно выйти легче.
Пижонить силой Дезмонд сейчас просто не в состоянии.

- Радость моя, а, может быть, ты всё-таки ещё полежишь, а я попробую его сама отбуксовать? - неуверенно спрашивает Рыбка, рассеянно почесывая ободранную коленку.

- А кто сказал, что я собираюсь тащить его один? - удивляется Дезмонд несколько более карикатурно, чем ему того хочется. - Вместе покатим... Ничего мне не сделается.
Как одна хрупкая Рыбка может запихать эльфа на каталку сама, он не представляет совершенно и не хочет быть свидетелем этого процесса. Опять-таки, лежать, пока другие заняты делом не только некрасиво и неприятно, но и банально скучно.
Скучать Дезмонд ненавидит больше, чем что-либо ещё.
Даже больше, чем остывший макаронный бульон.
Собственно, именно поэтому он так радостно ругался с Вороной на тему чтения книг всю их совместную жизнь. Спорить было куда веселее, чем читать...
Он склоняется к остроухому - "остроухой родней" Дезмонд называет всех эльфов вообще, даже тех, кто к его родословной никаким боком - аккуратно, снисходительно улыбаясь боли в спине, затягивает его на каталку.
Через мгновение она уже поднимается на нормальный уровень. Дезмонд аккуратно заправляет свесившуюся с края белую прядь, и заводит руку за спину.
Поглаживает синяк. Дышится ему уже легче - кажется, физические нагрузки идут ему на пользу.

- Э-эх, у-у-ухне-е-ем! - выводит Рыбка известный мотив "Дубинушки", берясь за ручки каталки со своей стороны. Колёсики едут по палубе легко, толкать можно и в одиночку, - Э-эх, у-ухне-е-ем! Ещё-о ра-а-а-аз э-эх ухне-е-ем!
Каталка подкатывается к лестнице, ведущей на нижние уровни корабля, и вот тут начинаются проблемы. Лестница оказывается довольно узкой - каталка не проедет. И никаких намёков на пандусы.
- Какой криворукий урод это проектировал? - самокритично изрекает она, озадаченно почёсывая затылок.

Дезмонд не предпринимает попыток отнять у Рыбки каталку - предчувствует, что это будут препирательства до следующего утра, к тому же она и сама неплохо справляется - массирует кончиками пальцев пострадавшие места.
Болеть Дезмонд ненавидит, чувствовать себя хоть в чем-то ущербным ненавидит ещё больше, и почти шипит про себя - "Ну, проходи же, ну, давай же, гадость такая". Наверное, стоило бы быть повежливее, но ему совсем не хочется.
- Можно на руках, - неуверенно предлагает он, глядя на лестницу, и оставляя без комментариев рыбкин вопрос - ответ неприятный, да и так всем присутствующим известный. - Можно попросить "Четверг" с этим что-нибудь сделать.
Кораблик обиженно пыхтит в ответ на это предложение.

- Ага, - кивает Рыбка, - На руках. Видимо, ты понесёшь его, а я - тебя.
У Дезмонда на лице страдание. Не слишком явное, но довольно заметное. "Четверг" с ним полностью солидарен - у него нет лица, но атмосфера чувствуется. Так что подключать кораблик, наверное, тоже смысла немного.
Подумав, Рыбка плавно трансформирует каталку в инвалидное кресло, придерживая бесчувственную тушку эльфа, чтобы не вывалилась. И аккуратно спускается вниз по ступенькам.
Внизу - коридор и двери кают по одной стороне. Она заворачивает в первую попавшуюся. Не люкс, конечно, но вполне уютно. В стену вделана двухярусная койка, на ней - свежее бельё.
- Добро пожаловать, Подснежничек.

Дезмонд провожает Рыбку взглядом.
Спускаться вниз ему, пожалуй, нет смысла - с каталкой она справится и одна, а в то, что дважды стукнутый по голове, зашитый, забинтованный и отпоенный снотворным эльф, очнется, Дезмонд не верит ни на грош - потому отходит к штурвалу.
С силой берется за рукояти - так легче стоять.
"Четверг" вздыхает - ветер в парусах - от киля к корме пробегает дрожь.
Дезмонд гладит его - ну, прости, мальчик, я жутко бестолковый капитан, чуть не врезал тебя в сосну, чуть не спалил к хренам - закладывает плавный разворот.
Сны меняются быстро. Нет ничего изменчивее, чем Изнанка миров. Дезмонд прислушивается, принюхивается, и вздыхает. Они, конечно, потеряли Утес. Перепуганный корабль усвистел куда-то за тридевять морей, и возвращаться теперь - всё равно что искать сон заново.
- Поплыли обратно? - предлагает Дезмонд "Четвергу" и тот неуверенно гудит, как будто говоря, что не факт, что он сумеет выбраться обратно. Дезмонд фыркает: - Ничего, малыш, прорвемся. Нас же трое. Не я почую -ты почуешь, или вовсе Рыбка...
Главное, по закону подлости, именно сейчас к Воки не выплыть.
С их удачей с них, пожалуй, станется...
- Моё имя Джонни Кид, - на пробу выдыхает Дезмонд тихонько. - Ставьте парус, ставьте парус...
В исполнении Кона звучало, пожалуй, лучше, но и у него получается неплохо.
Кораблик, приободрившись, набирает ход.

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

НЕКИЯ

главная