00:10 

Глава 12

Некия
Глава 12.
Одиссея по Изнанке миров. Часть четвёртая: Ворона и эльф.




...Ворона падает на землю, закрывая голову руками, и стрела проносится над ней, не задев. Вонзается в дерево, подрагивает полосатым оперением, тихонько гудя. Где-то слышно ругательство - стрелок явно недоволен промахом. С тихим гудением натягивается тетива лука. Совсем близко звон мечей, и у стрелявшего - прикидывает лежащая носом в травы Ворона, которой удалось увернуться только потому что целили не в неё - меньше десятка выстрелов в запасе, потом придется идти в рукопашную.
Она вздыхает и потихоньку ползет в сторону, к кустам - совсем рядом бой, и получить-таки стрелу в глаз совсем не хочется - думает, что где-то читала о полосатом оперении, вот только не помнит, где.
В высокой траве ориентироваться сложно. Она приподнимается на локтях, надеясь определить, правильные ли у неё кусты впереди...
И получает в бок тяжелым сапогом.
А потом на неё валится истекающее горячей кровью тело.
Не самые приятные ощущения в жизни.

Саднит полученная во вчерашней стычке царапина.
Он туже затягивает платок, которым перевязал её. Слегка искривив губы, натягивает тетиву. Всего пара стрел, и придется браться за меч...
Но две стрелы - это два мертвеца.
И пусть это ничтожно мало по сравнению с тем, сколько останется живых. Сейчас любая смерть - благо.
Впрочем, он искренне полагает, что любая смерть вообще - благо.
Особенно людская.

Стрела входит человеку в глаз. Его швыряет назад, дергаются-пляшут ноги.
Он кивает удовлетворенно. Откладывает лук в сторону. Вытягивает из ножен меч.
Лучники хороши лишь на определенной дистанции, именно поэтому в его отряде нет просто лучников и просто мечников...
Первого он встречает ударом под подбородок.

Отделывается относительно легко - две раны, не слишком опасные, жизни не угрожающие точно, по крайней мере, так ему кажется.
Вот только когда собирается отступать, спотыкается обо что-то в траве, потому что слишком занят своими мыслями и своей болью.
Инстинктивно зажимает ладонями сочащиеся кровью прорехи в плоти...
Он падает, судорожно пытаясь перекатиться, упасть не раной.
Вместо ожидаемой коряги под ним шевелится что-то живое.

Ворона смотрит в лицо упавшему - пожалуй, это единственное, что она сейчас вообще может увидеть, кроме неба - и глаза у неё огромные и удивленные.
У него белые волосы - длинные, до плеч - тонкие черты лица, мученически перекривленные губы. Острый кончик уха выглядывает из-под прически, взгляд светлый, туманный от боли.
Эльф.
И, судя по всему, чистокровный, не то что Дезмонд...
Ворону так зачаровывает этот факт, что она может только смотреть, вместо того, чтобы садануть эльфу по бедру - там как раз открытая рана - и бежать отсюда впереди собственного крика.
Впрочем, она всё равно лежит под ним, придавленная, и выбраться должно быть проблематично...
Говорить она ничего не пробует. Всё равно бесполезно.

***


Дезмонд прислушивается - это место пахнет хвоей и кровью, хотя шел он на запах молока - и где-то стонет-плачет человек - но он не тот, кто им нужен, просто порождение сна.
Конечно, он совсем не уверен, что это они правильно приплыли. Он просто предчувствует, или ощущает, или знает...
Где искать Ворону - непонятно, потому что даже если сон её, сама она может быть где угодно - и Дезмонд оборачивается к команде:
- Мне кажется, всё точно, но я не уверен. Так что помогайте мне, что ли. Волк, у тебя сейчас человеческое чутье?..
Если нет - это было бы идеально, но Дезмонд слишком долго и весело живет на свете, чтобы верить, что мироздание пойдет навстречу.
Скорее всего, они сейчас будут шариться по этому лесу часа три и попадут в какое-нибудь приключение...
Приключение - это здорово, но Ворону всё-таки отыскать хочется.

Кон ловко спускается на палубу, заправляет вечно выбивающуюся рубашку в брюки и расплывается в широкой улыбке, вытягиваясь по стойке смирно перед Дезмондом:
- Aye-aye, captain! Yarrrrr'ready!
Для полного соответствия ему сейчас не хватает только драной тельняшки, красного платка на голове и бляхи на глазу. Или хотя бы деревянной ноги.
Надвигая поглубже котелок, парень готовится сойти на новый, неизведанный берег. Давно забытое ощущение, вызывающее множество приятных, и не очень, воспоминаний... "Эх, Джонни, я почти не узнал тебя!.." - вдруг всплывает у него в голове. Да... Последнее приключение Джонни Железной Руки - пиратского мальчика. Прощальная вечеринка удалась на славу. Главное - держать ухо в остро, нос по ветру, а руку - с пистолетом.

Степной заглатывает очередной кусок мяса почти не жуя и хрипло произносит:
- Зависит от того, что тебе нужно. Найти полевку в траве я не смогу, но что-нибудь крупнее запросто.
Волк отрывается от мяса, подходит к Дезмонду и тихо говорит:
- Что нужно делать?
Он все еще не слишком доверяет этому месту, и людям здесь оказавшимся, но волк смирился с тем, что воспринимает их, как стаю.
А за стаю и умереть не жалко.

- Нахуя мне полевка? - спрашивает Дезмонд вполголоса, скорее у самого себя, чем у кого-то ещё, и обозревает свою разношерстную команду из троих - если не считать его самого - странных людей. Волк, который вроде оборотень, но в человеческом теле, парень, который вроде моряк, но на самом деле в коме. Девочка, которая вроде бы Коломбина, но хрен её разберет, если по-честному...
На мгновение он чувствует, что любит их всех - их и этот чертов мир, единственный, где он может стоять на своих ногах и смотреть с высоты своего роста - но, конечно, ничего не говорит про это вслух.
Дезмонд и любовь - офигенно смешная тема, едва ли не смешнее, чем Дезмонд и извинения.
- Нужно искать Ворону, - говорит он Степному, и растерянно разводит руками из-за пришедшей в голову вполне резонной мысли. - Только вещей её у нас нема. Сможешь как-нибудь так? Я, мне кажется, ещё должен ею пахнуть...
"Надеюсь, у мироздания сегодня хорошее настроение"

- Полевку можно сожрать, - так же в пространство отвечает Степной и обнюхивает Дезмонда. От макушки к ушам, потом шею - на ней запах держится долго - волосы, плечи, локтевые сгибы, запястья. Пальцы и ладони бесполезно - там все уже забито, Степной чувствует Рыбку, ром, старое дерево и много-много других запахов. От волос Дезмонда несет сигаретами, и волк чихает несколько раз подряд. Но он находит тонкую ниточку, обрывок, последыш запаха, от которого хочется прижать уши и заскулить.
Степной ведет носом по ветру, выпрыгивает за борт. Он пружиняще приземляется на четыре конечности, наклоняет голову к земле, потом поднимается во весь рост и указывает вглубь леса.
- Ворона там, - Степной не кричит. Он уверен, что его услышат. Он идет по запаху впереди корабля, почти срываясь на бег. Он чует запах крови, но уверенность, что Ворона в порядке, не дает бросить остальных.

Надо бы вести "Четверг" вслед за волком, но Дезмонд чувствует странный азарт, не позволяющий остаться на палубе. Его дергает - бежать, толкаться пятками в мягкую лесную землю, чувствовать ветер в лицо - пахнущий хвоей, горчащий, свежий - и это у него, кажется, от эльфийских предков - страсть к лесам, к их запаху, к бегу по ковру из опавших листьев...
Конечно, он не удерживается.
Перемахивает через борт, шатается - больно, черт, ноги здорово покалечены туманом, просто на корабле он ходил по теплым доскам и медленно - но, конечно, не падает. Хлопает их гибрид по заросшему ракушками и водорослями боку - за нами, мальчик - делает первый шаг.
Второй.
Отталкивается, чувствуя, как мокнут бинты, пропитываются алым из разошедшихся ссадин...
Это сон. Здесь он не сможет подохнуть от заражения или потери крови.
Боль только придает бегу остроты. Дезмонд смеется, подныривая под очередной веткой, уворачивается от чуть не пришедшегося ему по макушке тяжелого сука.
Бегать по лесам - легко.
Кровь говорит в нем.

Рыбка видит, как бинты на ногах Дезмонда наливаются алым и закусывает губу. Ей хочется страшно обругать его, и, возможно, надрать уши. Рыбка очень не любит видеть чужую боль. Ну, за исключением тех случаев, когда бьёт кому-то морду сама.
Но с капитанами не спорят.
Она поворачивается к Коновею и вопросительно кивает за борт - мол, присоединимся, или так доедем?
"Четверг" мягко раздвигает мох и палую листву передней частью киля, следуя за Степным и Дезмондом, и даже как-то ухитряется обходить деревья.

Зрелище выпрыгивающих за борт Дезмонда со Степным вызывает неуемную дрожь во всех конечностях! Предчувствие приключений, запах погони, палуба под ногами - и ничего, что корабль удивительным образом идет уже по земле! Идет-то гладко! Кровь почти закипает в жилах, руки наливаются давно забытой силой, все тело сворачивается в пружину и требует срочных действий. Повернув к Рыбке расплывшееся в ослепительной улыбке лицо, Кон срывает с головы котелок и, разбежавшись, вскакивает на бушприт, пробегает по нему до самого конца и, схватившись левой рукой за такелаж, выхватывает правой из кармана бутылку, словно абордажную саблю. Парень встряхивает растрепанными волосами, набирает в грудь побольше воздуха и на пределе связок, размахивая бутылкой в такт, заводит:

- Мое имя -Джонни-Кид,
Ставьте парус, ставьте парус!
Рядом черт со мной стоит, абордажный нож блестит!
Ставьте парус!
Дым от залпов, словно шлейф!
Ставьте парус, ставьте парус!
Я свищу: ложитесь в дрейф, открывайте сами сейф!
Ставьте парус!..

Давно Коновей не чувствовал себя настолько счастливым! И не важно, что вместо соленых брызг в лицо плещут листья и ветки. Не важно, что команда корабля ему мало знакома, а капитан вообще бежит рядом по земле. Главное - предчувствие и предвкушение настоящего дела! Ощущение реальности своего существования! И что бы не ждало их там впереди - кон уверен - они достойно пройдут все испытания. Что-то во всей этой компании заставляет его чувствовать себя на своем месте. И как не наслаждаться этим?!

***


Раны отзываются на падение болью, обжигают, словно огнем - одна на бедре, глубокий укол, едва не перебивший вену, вторая - царапина на груди, меч скользнул по ребру, вместо того, чтобы попасть в сердце. Он шипит сквозь зубы - кровь на ладонях, на одежде, расплывается темными пятнами - и изворачивается, фиксируя тело под собой. Колени - коленями, запястья - пальцами одной руки.
Из ссадины на лбу сочится красное, стекает к виску, пачкая волосы.
Под ним - человек.
Округлые уши, круглое лицо, странные глаза - в них не ужас, а восторг.
Вырваться он - она - не пытается.
То ли уже сдалась, то ли понимает, что бесполезно.
Он хмурится - откуда она здесь? Даже dhoine не настолько глупы, чтобы выпускать из селений женщин в горы, куда не каждый мужчина отважится забраться - тянет из-за голенища кинжал. Тонкое лезвие ловит солнечный луч, оплетенная кожей рукоять удобно ложится в ладонь.
Перечеркнуть горло - одно мгновенье.
А дальше можно раствориться в лесах, собрать отряд, зализать раны.
Острие касается нежной кожи шеи.

Ворона улыбается, с интересом следя за солнечным бликом на лезвии кинжала.
Почему-то ей кажется, что всё это понарошку, что она сейчас не может умереть.
Впрочем, она всегда уверена, что не может умереть - даже когда её однажды чуть не прирезали в пьяной драке, и она, скуля, наживую шила собственный разодранный бок - всё равно была уверена, что выживет.
Дезмонд ещё всегда называл её за это дурой, хотя сам уверенность полностью разделял...
- Va’esse deireadh aep eigean, - говорит она тихонько, предчувствуя, что ей сейчас просто вскроют горло, чтобы не оскверняла Старшую Речь, и смеется, откидывая голову и подставляя шею - смеется, потому что узнала беловолосого, по острым ушам, по взгляду, по одежде, вспомнила, наконец-то, откуда стрелы с полосатым оперением.
Эльф. Чертов aen seidhe.
Это будет прекрасная смерть.

Нож дергается в руке, как живой - эльфийская сталь прежде желания хозяина рвется оборвать жизнь, кровью смыть с губ человека Старшую Речь - выступает небольшая капля, и нужно только легко повести рукой, даже не прилагая усилия...
Но - шум в лесу.
Он вскидывает голову.
Сужаются и тут же расширяются зрачки, фокусируясь.
Движение.
Что-то большое шевелится в чаще, что-то огромное, и песня - отвратительно человеческая, простая песня...
Он морщится, как от боли, голова кружится и как же не вовремя он упал, как же не вовремя вообще это всё...
Пережидая приступ головокружения он сжимает зубы.
Взрезать - и встать. Взрезать - и в чащу.
Перед глазами плавают мучительно яркие круги.

***


Тело птицей - через ветки, через лес. Степной на ходу перемахивает через небольшой ручей, его ведет инстинкт - тот, что вернее всяческих фактов, которому можно довериться больше, чем себе. Он знает, что Ворона рядом и что она в опасности.
Волк видит за ветками две человеческие фигуры. У одной - той, что сверху - нож, и блеск его так похож на серебряный, что губы против воли кривятся и обнажают зубы.
Степной прыгает с места. В этот момент он не чувствует себя человеком, да и не смог бы ни один человек так сделать. Он сбивает с Вороны (она почему-то улыбается) парня с ножом и катится с ним клубком по траве. Степной прижимает его к земле всем телом, нащупывая в голенище стилет. Но останавливается - добивать полумертвых нет никакой чести.

Он бьет не думая, прежде, чем успевает открыть глаза, прежде, чем успевает решить сознательно, что стоит делать, потому что в этих лесах нападать может только человек, и потому что бедро отзывается жгучей болью - рана там, кажется, не так безобидна, как казалось на первый взгляд, и это отрезвляет, резко возвращает в реальность.
Бьет в бок, неловко, скорее царапая - руки его крепко прижаты к земле, высвободить одну из них стоит немалых усилий, и в голове гулкий звон, штаны пропитались алым - дергается, норовя скинуть с себя нападающего, но это тяжело, это слишком тяжело, а он сегодня уже сражался...
- Ghoul y badraigh mal an cuach, - выплевывает он почти по слогам, дыша тяжело и загнанно, и ударяет снова, зная, что больше удара не будет - или убьют его, или перехватят руку с ножом.

Всего лишь царапина - но тело не обманешь, и изнутри понимается старое жжение, словно вернулись те времена, когда Степного могли достать ножом с аконитовой настойкой.
- Я ни хрена не понимаю из того, что ты говоришь, но если не будешь дергаться - может и останешься в живых, - краем глаза волк замечает блеск стали и перехватывает руку зубами - он чувствует как длинны клыки - и заставляет разжать пальцы на рукояти клинка. Степной смотрит на светловолосого и понимает, что убить - как прежде, без сомнений и размышлений - не может. Он сжимает чужое горло, удобно располагая пальцы на сонных артериях, прижимая их к позвонку.
Степной считает про себя в обратную сторону. На цифре два светловолосый закатывает глаза и плавно отрубается. Волк встает, легко пинает тело в бок и отряхивает руки.

Дезмонд вылетает на поляну растрепанный и счастливый - бег заставил бурлить кровь, наполнил сердце азартной радостью погони - недоуменно оглядывает странную дислокацию. Тело на земле, Степной, отряхивающий руки брезгливым жестом... Ворона, поднимающаяся с травы - нашли-нашли-нашли, ура, аллилуйя, может, и с Воки получится! - сомкнувшиеся вокруг вековые сосны.
Он шагает к ней и взгляд его темнеет, когда он видит налившуюся алым царапину у неё на шее.

Ворона, не успевшая даже толком обрадоваться, что её, кажется, спасли - слишком быстро всё происходит - промокает рукавом футболки кровь, и обнимает Дезмонда.
Не потому что испугалась, или нервы шалят, или ещё что-то - просто, черт, она слишком редко его видит в отдельном теле, чтобы сдерживать такие вот порывы чувств.
Где ж ещё его полапать-то, если не во сне.
- Я знала, что всё не по-настоящему, - говорит она, улыбаясь - появление Дезмонда вне её головы верный признак сна или бреда - отлипает от него, оглядываясь на второго человека. Что-то смутно знакомое чудится ей в его лице, но прежде, чем уточнять и спрашивать, что тут вообще происходит, она задает другой вопрос, на её взгляд куда более важный: - Ты же его не убил, правда?
Убивать эльфов - плохо.
Убивать вообще - плохо.
Она снова промокает шею - белый рукав идет пятнами.

- Не убил, - цедит Степной сквозь зубы. В крови все еще бурлит ощущение битвы и свежей крови, а еще больше - странное чувство, непохожее на все, что он чувствовал раньше. Словно отняли что-то важное, греющее изнутри, и теперь нужно всеми силами вернуть потерянное.
- Можешь не благодарить, - говорит волк Вороне, глядя в серые глаза (волчья шерсть) и на пути к кораблю забирает волосы в хвост, перевязывая их кожаным шнурком.

***


Как же это прекрасно - лететь по лесу на корабле и горланить старую привычную песню! Правда, в такой ситуации, вражеские корабли отменяются. Максимум - перепуганные лесники. Но и так сойдет для начала. Да и не грабить сюда приехали - есть цель! Мы идем на выручку другу Дезмонда - значит общем другу! Йааааррррр - берегитесь все, кто против нас!
Голова у Кона кружится от счастья и предчувствия приключений. Ноги сами просятся в пляс, и он начинает выстукивать ритм по доске бушприта:
- Ставьте парус! Ставьте па... - они вырываются за границу деревьев, где уже все закончилось, судя по расположению сил. Степной возле чьего-то тела потирает руки, Дезмонд с незнакомой девушкой (видимо она и есть та самая Ворона). Радостный крик Рыбки только подтверждает его догадки. Конечно Ворона! Кто же еще.
Легкое разочарование от того, что не успел к началу, моментально сменяется ликованием - спасли, успели! Неважно, что он сам не приложил руки - еще успеется. Главное - успели. Коновей самому себе не может объяснить, почему в нем происходит такое бурление чувств. Почему он так радуется за новую компанию, почему переживает за них. Но и задумываться об этом серьезно ему не хочется. Он просто взбирается на самый край бушприта и машет оттуда рукой с бутылкой Вороне, улыбаясь во все 32 - неприлично же не поздороваться.

- Ого! - Рыбка и Коновей прибывают самыми последними, когда все уже позади, но по развернувшейся мизансцене нетрудно восстановить картину событий, - Кажется, ребята успели вовремя. Прямо, как в кино. Привет, Ворона! - Рыбка радостно машет ей с корабля.

Ворона делает прежде, чем успевает подумать - и хорошо, потому что когда Ворона думает, она не делает. Шагает вслед за человеком, удерживает за руку - положила бы ладонь на плечо, но она ниже всего мужского населения, всегда, традиционно, и ей было бы просто неудобно - не крепко, словно оставляя возможность вырваться из пальцев, потому что боится слишком определенных жестов, слишком однозначных движений. Говорит:
- Прости, пожалуйста, я веду себя, как свинья. Спасибо, что спас мне жизнь. - и улыбается с чем-то, очень похожим на надежду: - Мы же знакомы?
У виноватой Вороны всегда сужается восприятие. Впрочем, украдкой она всё равно машет Рыбке - если и та обидится, будет совсем-совсем не смешно.

- Может и знакомы, - Степной поворачивается и смотрит на нее, пытаясь улыбнуться, не оскалившись, -Девочка, перебинтовавшая мне ногу.
Волк берет Ворону за руки и притягивает к себе, обнимает за плечи и утыкается носом в макушку. Именно этого ему не хватала - запаха, напоминающего о доме, о родных, о стае. Степной тихо смеется и говорит:
- Я же просил не благодарить.

Ворона тихо позволяет обнимать себя, судорожно перебирая свои воспоминания-обрывки. Где, когда, кому она могла что-то бинтовать? Тем более этому, лишь смутно знакомому?
Где, когда, кому...
Наконец, она вспоминает.
Ей даже кажется, что кусочек мозаики со щелчком встал на нужное место.
...Полутемные коридоры, полутемная комната, оскал белых клыков и желтый усталый взгляд. В клочья разодранная простыня. Кровь, испятнавшая серую шерсть. Следы от зубов на руках...
- Лапу, - поправляет Ворона, и сама обнимает Степного, потому что это, кажется, уже традиция - обнимать всех встреченных обитателей Дома так, словно они - разлученные братья и сестры. Даже Воки не миновала чаша сия. - Тогда это была лапа.
Она отстраняется, всматривается волку в лицо с любопытством, которое играет у неё всегда.
На что похож зверь, ставший человеком?
И на то, и на то одновременно.
- Ты красивый, - весело выносит она вердикт, и спрашивает - и у Степного, и у всех остальных. - Что тут вообще происходит? Почему корабль в лесу, толпа народа на нем, и куда это всё плывет?
Почему-то у неё хорошее предчувствие, и настроение такое, какое обычно у Дезмонда - легкомыслие и веселье.

Дезмонд мимолетно ерошит Вороне волосы, за мгновение до того, как она убегает извиняться. Едва заметно морщится - стоять тяжелее, чем бежать, ноги отзываются болью - но, конечно, это неважно. Есть дела...
Они всегда есть.
Он подходит к распластавшемуся в траве телу, присаживается на корточки рядом с ним. Острое, нечеловечески красивое лицо, темная кровь... Взгляд Дезмонда далек от приязни, когда он аккуратно отводит в сторону белую прядь и видит острый кончик уха.
- Это ж надо... - тянет он, хмурясь. - Вот уж не думал, не гадал родню встретить...
- Пернатая, чтоб тебя! - кричит он через всю поляну. - С каких пор тебе снятся какие-то посторонние эльфы?!
Интересный вопрос - что теперь делать с ним - и надо ли вообще что-то делать.

Степной с сожалением отпускает Ворону и ехидно скалится.
- Ты выбрала не ту таблетку, и все, что ты видишь вокруг - Матрица, - волк подмигивает и практически театральным шепотом говорит, - А еще лучше, сними со своих прелестных ушей лапшу, которую я навешал. Это просто сон. Только один большой и общий.

Рыбка слышит вопль Дезмонда и, не выдерживая, спрыгивает с корабля и со всех ног к нему. Кому не охота посмотреть на живого эльфа? Ну... ладно, полуживого, но всё-таки... Приблизившись, она издаёт восхищенный свист:
- Ух, тыыыы, а давайте его себе оставим!
Потом Рыбка переводит взгляд на истерзанные ноги Дезмонда и заметно мрачнеет:
- Капитан, если ты продолжишь в том же духе, прозвище "Деревянные ноги" не уйдёт от тебя.

- Нахуя нам эльф? - вопрошает Дезмонд с той же задумчивой интонацией, с которой спрашивал про полевку и ослепительно улыбается Рыбке: - Милая, это сон. Ничего мне не сделается.
Беспокойство ему приятно, хоть он и старается это не афишировать.

- Мы можем посадить его в маленькую клетку вместо кролика и кормить листьями одуванчиков, - Рыбка пожимает плечами, - И вообще, никогда не знаешь, а вдруг мы попадём в такую ситуацию, что будем без эльфа как без рук? Капитан, ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, давай его оставим! Обещаю, я буду сама за ним убирать и выгуливать его!
Она строит жалостливую рожицу.

Сон, конечно, сон, но ведь видно, что ему и во сне больно, дураку такому!

Посчитав первое приветствие со своей стороны завершенным, Кон спрыгивает, ловко цепляясь за бакштаги, на землю и бежит в сторону лежащего тела. Любопытно же посмотреть на эльфа! А вдруг они совершенно не такие, как в маминых сказках?
Увиденное вызывает в нем смешанные чувства. Эльф (если Дезмонд сказал эльф - значит эльф. Может просто какой-то странный), конечно красив, как в сказках и описывается. Вот только великоват он для выходца из Холмов. Хотя эльфийская магия - такая магия...
- Я считаю, что Рыбка права, и этого, - Коновей кивает подбородком на лежащее тело, - надо оставить. А точнее - взять в плен. Выяснить к какому Двору принадлежит. И обязательно железные кандалы или браслеты - чтобы магию сковать. А то он нам устроит какой-нибудь сюрприз. Даже если он из Благих - лучше перестраховаться. Вдруг на него чего найдет. А потом решать уже. Может на рею, может под килем пропустить - чтобы впредь неповадно было на друзей наших нападать.
Поразмыслив немного, Кон с загадочной улыбкой на лице добавил:
- Про "под килем" я, конечно, шучу. Но просто так его отпускать тоже не стоит. Враг за спиной - ноги в могиле.

Дезмонд смеется - уж очень забавно выглядит Рыбка, вошедшая в роль "Папа-ну-пожалуйста-давай-оставим-этого-щеночка" - и задумчиво смотрит на эльфа. Свою остроухую родню он не больно-то любит...
Впрочем, человеки тоже порой бывают такие, что впору плеваться по-верблюжьи и сбегать в леса.
- Я думаю, он такое стремление не одобрит, - говорит Дезмонд, подбирая с земли блестящий сталью обоюдоострый нож - голенища, за которым такую прелесть обычно носят, у него нет, потому что нет сапог; за поясом носить без ножен - удовольствие ниже среднего; за пазухой - и того хуже - потому он просто растворяет нож в воздухе. Ему нравится быть похожим на кого-то из демиургов. Он даже подумывает отрастить крылья. - Они, знаешь ли, вольный народ. будет трясти прутья, ругаться на Старшей Речи, сбежит ещё и ищи его потом...

Ворона кивает - ну, конечно, сон, это я уже поняла, только почему корабль-то в лесу? - вздрагивает, слыша окрик Дезмонда. Оборачивается.
- С тех самых, с каких ты шляешься по чужим сновидениям и собираешь команды из спящих! - она тянет Степного за собой, потому что хочет вмешаться в диспут над бессознательным эльфом, но, одновременно, не хочет выпускать волка. Есть у неё, в конце концов, право соскучиться или нет?
Увидев напитывающую землю темную кровь, она мрачнеет.
- Пока будете решать, он уже десять раз умрет, - говорит она серьезно, и опускается на траву рядом с несчастным seidhe. Прикусив губу, пробегается кончиками пальцев по краям раны на бедре, по запекшейся алым груди, по слипшимся от крови волосам. Мрачнеет ещё больше. Прошлого у Вороны, конечно, кот наплакал, и на медсестру она никогда не училась, но память Дезмонда, знания Дезмонда, и её собственный опыт подсказывают - если эльфа срочно не начинать спасать, он тут же и окочурится, и не нужно будет судить о его судьбе. - Давайте мы его перевяжем, - предлагает она, глядя на всех снизу вверх и чувствуя себя немного виноватой за то, что толком не поздоровалась с Рыбкой и не спросила имени незнакомого парня. - А уж потом будем думать, брать его с собой или не брать.
Вытягивая из воздуха первую длинную белую ленту, она вздыхает:
- Мне, кстати, никто так и не объяснил, куда это - "с собой". Куда плывем, товарищи?
Кажется, у неё это в крови - спасать раненых и сочувствовать печалящимся.

Он чувствует боль.
Она обжигает, словно раскаленные иглы. Бедро, грудь, висок - он бы сжал зубы, если бы мог, чтобы не стонать, но не может. В голове только темнота и звон, нет тела, рук и ног, которыми можно было бы шевелить, и, наверное, стоило переступить через человеческую девчонку и уйти в лес, не обращая на неё внимания.
До лагеря совсем немного, и по дороге есть целебные травы и укромные схроны, где можно затаится и перевязать раны. Есть прохладный ручей, где можно освежить усталую голову, намочить волосы, чтобы они принесли долгожданный холод и свежесть, прилипли ко лбу и спине.
Лес - дом. Нужно было сразу скрыться в нем, едва почувствовав слабость...
Боль обжигает его особенно сильно, и он пытается дотянуться ко лбу, отогнать то, что её причиняет.
Конечно, не выходит.
Пальцы словно налились свинцом.

- Он хотел, чтобы ты умерла, - Рыбка касается царапины на горле Вороны, - Его обязательно надо вылечить, чтобы я могла самолично дать ему по морде за такие штуки.
Обморочный эльф издает мучительно-мелодичный стон, - ей-ей, любая оперная дива повесилась бы за подобный голос, и Рыбка смотрит на Дезмонда уже требовательно:
- Если бросим тут - он умрёт. Хватит, капитан, я же знаю, что ты добрый внутри. Нам нужно забрать его на корабль, чтобы промыть и обработать его раны.Иначе начнется воспаление, лихорадка и смерть.

Когда его снова потащили к тушке грамотно вырубленного эльфа, Степной растерялся и немного удивился. Потом подумал, что раз так хочет Ворона - так и будет, и расслабился. Даже помог сооружать новые бинты прямо из воздуха.
- Тем более, если что - всегда можно выбросить за борт, - волк нагло улыбается Рыбке и тут же умильно строит глазки.

Дезмонд закатывает глаза.
- Господи, ну, он же ненастоящий, - он легонько стучит Ворону по макушке кончиками пальцев. - Слышишь, чудище? Он тебе просто приснился и ничего больше. Нашли, блин, над чем трагедь разводить.
И между тем - он всё равно присаживается на корточки, и начинает помогать, потому что, во-первых, сделать приятное Рыбке хочется, во-вторых потому что привык ввязываться во все вороньи авантюры, а в-третьих, потому что ему самому, на самом деле, не очень-то нравится мысль о том, что раненного можно оставить подыхать.
Ну да, ненастоящий.
Но кровь пачкает пальцы так же, как любая другая, так же пахнет металлом и солью, да и больно ему, наверное, так же...
Дезмонд приподнимает голову эльфа, чтобы Вороне было удобно перебинтовать, и думает, что, пожалуй, знает об обитателях снов прискорбно мало.
Интересно, что с ними происходит, когда спящий перестает сновидеть?
Их пожирает белый туман?

Рыбка корчит Степному страшную рожу и задумчиво смотрит на ноги Дезмонда. Интересно, во сне есть возможность доставать предметы из воздуха. Тогда почему нет возможности быстро вылечить рану? Загадки, сплошные загадки...
Она поднимает голову:
- Ребята, быстрее. Туман подступает, надо срочно убираться отсюда, пока нас не растворило.

Глядя, как Ворона достает из воздуха бинты и принимается обматывать ими лежащего на земле Ши, Коновей протягивает ей свою драгоценную бутылку:
- Это... Ну против инфекции... Спирт! - парень улыбается еще шире, потом на секунду задумывается и уже тише добавляет, - Надеюсь ему нравится Текила...

Лечить неподтвержденного Ши вообще-то не входило в его планы. Но Девушка правильно рассуждает. На кой ляд он им мертвый. Правда искать в бутылке что-либо кроме Текилы Кону откровенно лень. Да и времени это может занят прилично. Тем более, что Рыбка уже увидела туман. Значит времени у них как раз то и нет.

Ворона действует быстро. Туго бинтует раны, радуясь, что нет переломов - как бы она сейчас пыталась соорудить шину, представить смешно! - как должное принимает помощь.
Ей хочется улыбаться, потому что в этом есть что-то очень правильное - в том, что однажды она перевязывала Степного, а теперь он достает бинты для другого раненого. Круговорот сострадания в природе... Она даже не отвлекается на разговоры - у неё заняты руки, и то, что эльф ненастоящий её совершенно не волнует. Подумаешь, Дезмонд тоже, если подходить с мерками логики, всего лишь шизофрения...
Бутылку она берет, не глядя, нюхает горлышко. Морщится. Что-то алкогольное и довольно крепкое, это верно, но она, пожалуй, не решиться дезинфицировать раны таким способом.
Когда Рыбка говорит про туман, Ворона кивает. Почему он может быть опасен, ей не слишком понятно, но если Рыбка говорит, значит, правда, нужно торопиться.
О том, чтобы продолжить перевязку на корабле, она не думает.
Пока донесут - он будет умирать уже от потери крови.

Дезмонд отнимает у Вороны бутылку, делает глоток и, смочив край бинта, отирает края царапины на голове эльфа. Где-то он слышал, что лезть в саму рану нельзя - химический ожог будет - и потому не лезет.
- Будем надеяться, иммунитет у него крепче человеческого, - вздыхает он. Эльф с перевязанной головой выглядит, как раненый солдат из какого-нибудь старого фильма про войну, и это, пожалуй, даже забавно.
Услышав про туман, он оборачивается. Лес вокруг и правда потихоньку заволакивает белым, а значит, пора валить отсюда.
Дезмонд косится на собственные ноги - бинты на них красным-красны от крови - и рывком поднимается. Повторять их эпическое бегство из первого сна не хочется. Тем более, если туман опять попробует его обглодать, начиная со ступней - не факт, что он них что-то останется...
Тяжело вздохнув, он смотрит на эльфа, потом переводит взгляд на Кона:
- Ну что, я за руки, ты за ноги и поволокли?
Тащить несчастного на плече кажется ему чересчур хардкором - в конце концов, эльф высокий, хоть и худой.

Кон со смешанным чувством ужаса и благоговения смотрит на то, как Дезмонд прополаскивает рот содержимым бутылки. Текила же! Несколько мгновений ему кажется, что либо его сейчас начнет трясти, либо с Дезмондом приключится что-нибудь ужасное. Но, вроде бы, капитану побоку что текилой рот полоскать, что кораблем управлять. Убедившись, что ничего особенного с Дезмондом не происходит и даже не собирается, Коновей аккуратно берет бутылку, засовывает ее в карман и подходит к лежащему, примеряясь к его ногам:
- Может лучше мы со Степным потащим? - парень выразительно кивает на ноги Дезмонда, - Ты давай веди всех на корабль и про трап не забудь. Чтобы не удирать снова впопыхах.

- Давайте, лучше я его понесу, - мурлычет Рыбка и трепещет ресницами, - А вы понесёте меня...
У ней нет времени объяснять, что Дезмонд скорее предпочтет остаться без ног, чем признает себя беспомощным. Беспокоиться о повреждениях они будут потом, а сейчас надо позаботиться о том, чтобы как можно скорее покинуть этот восхитительный, но опасный лес, где водятся бешеные эльфы и ползет гибельная белая мгла, разъедающая всё на своём пути почище серной кислоты. Поэтому она переходит на экономный режим передачи информации:
- Кон, Дез - вы тащите за руки, Степной, Ворона - за ноги. Я поведу. Ходу, ребята, ходу!
Миг - она уже резво скачет впереди, перепрыгивая сучья и бурелом.

Дезмонд ударяет ребром ладони по сгибу локтя, резко согнув его, и подхватывает эльфа подмышки.
- Я не инвалид и я не умираю, - говорит он зло Кону и Рыбке разом, и мотает головой, перехватив взгляд Вороны. - Уж как-нибудь дотащим и без вас, милые дамы...
ноги, конечно, отзываются болью на каждый шаг, но это не настолько плохо, чтобы признать себя слабым и позволить впрячься девушкам.
Мальчишеское упрямство...
Голова у эльфа запрокинута, на горле пульсирует жилка, и Дезмонд подтягивает его повыше, чтобы не подметал волосами лиственный ковер.
Жизнь, кажется, налаживается. В просвет между деревьями уже видно блестящий металлом борт "Четверга".

Ворона поднимается с колен - на джинсах зеленые пятна, но это не страшно, она не на светском рауте и даже не в особенно приличном обществе - с легким недоумением смотрит на свои пальцы. Они все в темной крови, кое-что попало и на футболку...
Это почему-то завораживает её. Ворона переворачивает ладони тыльной стороной вниз и продолжает их разглядывать. Толко один раз поднимает голову - когда звучит её имя - но тут же ловит взгляд Дезмонда, и снова возвращается к созерцанию.
Кому, как не ей, знать, что он скорее понесет раненого в одиночку, чем позволит ей или Рыбке начать помогать.
Дурак, конечно. Но она привыкла.
...Туман подползает незаметно. Ворона приходит в себя только когда он уже завивается вокруг спиралями и подбирается к коленям. Почему-то она даже не пугается, а скорее заинтересовывается.
Туман красивый. Густой. Белый. Ног в нем уже не видно.
Ворона протягивает ему руку - ладонь исчезает в белом мареве, её слегка покалывает, словно она гладит наэлектризованную кошку - а когда достает её - на пальцах нет и следа крови.
Словно что-то слизало её подчистую.
Ворона смотрит в туман долгое мгновение, а потом до неё вдруг доходит, что она уже совсем одна и такими темпами скоро потеряется вовсе.
Почти бегом она спешит догонять своих.

Кон, глядя на распассы с тушкой подбитого эльфа, пожимает плечами - не хотите, мол, так и не надо - щелкает привычно подтяжками и неторопливо бредет вслед за парнями. Туман, вроде бы, не настолько суров, как в предыдущем сне. Или они меньше в нем находятся. Так что можно еще не торопиться. Но надо обязательно спешить. Что, собственно, можно делать вполне неторопливо. Коновей, оглядывая по дороге окрестности, начинает насвистывать бодрую мелодию, в перерывах между тактами сообщая во всеуслышание:
- Вот сейчас как дойдем! - свист, - Вот как дойдем, то как поплывем!, - свист.

Степной слушает перепалку, дожидаясь пока все придут к единому мнению. Но Дезмонд все равно поступает по-своему (боже, неужели нельзя дать сделать качественно вместо проявления гордости?), и волк догоняет его, молча хватает тушку эльфа за ноги и старается распределить вес таким образом, чтобы на его долю пришлось больше.
Краем уха он ловит звуки вокруг - эта привычка, совершенно бесполезна здесь, зато запахи так же нужны. Степной волнуется, когда перестает чуять Ворону, но потом слышит торопливый топот и успокаивается. Волк видит, как Дезмонд старается не морщиться, но слишком уж напряжены желваки на челюсти и венки на висках и шее. Поэтому Степной все так же молча выхватывает у Дезмонда из рук эльфа, скалится - попробуй, отбери - и спрашивает Рыбку:
- Я так понимаю, что ни трапа,ни хотя бы веревочной лестницы нет?

Вместо ответа Рыбка суёт два пальца в рот и призывно свистит. "Четверг Нонетот" издаёт ответный свист - в той же тональности, но на несколько порядков громче - и с готовностью спускает трап.
- Спасибо, мой хороший! - говорит Рыбка кораблю и делает нетерпеливый жест, - мол, заносите скорее.

Боль прошивает виски.
Пульсирует в бедре и у сердца.
Рот полон соленой влагой. На губах металлический привкус.
Мир вокруг качается не в такт.
Он открывает глаза. Над ним - ослепительно-синее небо в вязи листвы, вокруг какие-то голоса, шорох шагов. Его, кажется, несут. Внутренности бунтуют, желудок норовит выпрыгнуть через горло.
Проще говоря, его тошнит.
Он быстро прячет взгляд за ресницами. Сосредотачивается на своих ощущениях. Исчез кинжал в голенище сапога, исчезли меч и лук. Зато - на запястье, закрепленный в узких ножнах, небольшой метательный нож.
Оружие не охотника и не стрелка. Оружие, которое поможет в безвыходной ситуации... И которым можно самому себе вскрыть глотку, если что. На лезвии - засохшая пленка яда. Он сам готовил, сам размазывал по клинку.
Один удар - одна смерть.
Очень удобно.
Он украдкой смотрит на небо - оно всё ещё муторно качается - думает план. В голове мутится, но это ничего. Нужно всего только вырвать одну руку. Удар по запястью того, кто держит за неё - пинком по тому, кто держит ноги, и бежать. В чащу.
Зачем они возились с перевязкой?..
Наверное, не хотели, чтобы умер прежде времени.
Глупцы. Раненых нужно связывать, иначе есть все шансы нарваться на внезапный удар...
Хватка на руках вдруг слабеет.
Решили смениться?
Он не думает. Иногда нужно действовать в один момент, по наитию, не тратя время.
Раскрываются глаза. С тихим взвизгом вылетает из рукава нож.
Один удар - кажется, попал куда-то в живот, а может, в бок, в любом случае, дальше дело сделает яд - и он уже на ногах. Бедро ударяет болью, так, что впору кричать, но он привычен, он умеет справляться...
Вместо леса вокруг - туман. Такой густой, что не видно собственной тени. Он смотрит в него - всего мгновение, этого достаточно, чтобы понять, что никакого леса больше нет - шарахается спиной к ближайшей сосне.
Распластывается по ней ладонью, чтобы не упасть.
В правой пляшет нож. С острия срывается алая капля.
Плюх.
Белая прядь с жадным шелестом ловит её.
Кровь? Не было никакой крови.

Дезмонд не успевает начать материть волка за самоуправство - всё меняется слишком быстро. Эльф, только что бесцеремонно у него вырванный, абсолютно безвольный и почти мертвый на вид, взрывается движением. Мелькает яркий блик на стали, бок Степного прорывается красным...
Дезмонд выхватывает из воздуха кинжал - тот самый, эльфийский, заныченный в никуда за неимением ножен - смещается влево и вперед.
Раненый неглуп. Сообразил, что в туман сейчас бежать - хуже смерти. И похоже, больше рыпаться не собирается. Только глазами блестит от сосны...
Подходить Дезмонд не торопиться. Просто загораживает остальных собой, чтобы, если эльф дернется, успеть перехватить его. Плечи у него напряжены.
- Ну, что? - спрашивает он, не отрывая взгляда от залитого алым лезвия в чужой руке. - Вы всё ещё хотите его оставить, или добиваем и валим, пока не поздно?

Если у Дезмонда первое побуждение - рвануться к эльфу, то у Вороны - к Степному. Бинты она вытаскивает уже привычным движением, примеривается подпереть волка плечом.
- Не сметь его добивать! - выкрикивает она, и понимает, что с удовольствием сейчас закрыла бы эльфа собой. Но пацифизм пасует перед желанием помочь другу. - Он и так или сам помрет, или туман его пожрет...
- Опять же, - добавляет она уже тише. - Мало ли какой дрянью он мазал нож.

У Рыбки в голове что-то сдвигается. Чуть-чуть, почти незаметно. Разом оживший эльф и позеленевший Степной вызывают слишком противоречивые чувства, чтобы она была в состоянии адекватно реагировать.
- Чувак! - кричит она, - ты же эльф, мать твою, лезь на сосну! И кидайся оттуда шишками!
Потом до неё доходит, что эльф - не на "нашей" стороне, стало быть, советы нужно давать противоположной стороне. На "нашей" - варг.
- Мы - на тёмной стороне, - поражённо заявляет она, осознав этот факт, - Вперёд, дамы и господа пираты! Пора грабить и убивать, насиловать и угнетать!
Она подпрыгивает, делает сальто и приземляется прямиком перед раненым эльфом - безоружная.
- Мы уходим, - спокойно говорит она ему, а в глазах светится что-то, похожее на приближающееся безумие, - Если желаешь гордо сдохнуть в тумане - оставайся. Мы будем ждать, пока туман не коснется кончика трапа. Потом - отчаливаем.
Рыбка хладнокровно поворачивается к нему спиной и идёт к "Четвергу", рискуя в любой момент получить удар в спину ножом.

Коновей ошалело смотрит на стремительно разворачивающуюся перед ним картину драки. Хотя это даже дракой назвать сложно. Ши внезапно выскальзывает из несущих его рук, взмахивает рукой - в воздухе что-то свистит - и сломя голову ломится в туман. Правда, вовремя опомнившись и растерянно озираясь, упирается в ближайшую сосну спиной.
"Вот же зараза, - проносится в голове у Кона, - на самой границе тумана остановился. Судя по мерзкому поведению - из Неблагих..."
И тут началось... Дезмонд замирает напротив Ши с его же кинжалом в руке. Откуда достал?.. Степной вроде цел, если не считать легкого пореза на боку. Слабоват Ши, слабоват... Ворона бросается к Степному, вынимая из воздуха бинты, что менее удивительно для Кона, как старожила сна, чем поразительная активность Ши. Рыбка выделывает сальто и твердит что-то о "темной стороне".
А в мозгу у парня бьется одна единственная мысль:"Они же сейчас поубивают друг друга... Поубивают..." Единственная вещь, кроме женских слез, которая может вызвать в нем неконтролируемую панику. Нет, драк он не боится - сколько раз с детскими пиратами брали корабли на абордаж! Но убийство?.. Никто никогда никого не убивал. Даже в драках. Резали, кололи, протыкали, вешали, протаскивали под килем и так далее. Но жертва всегда оставалась живой и невредимой. Это же сон! Тут не могут убить!!!
Но что-то в глубине души подсказывает Кону, что сейчас как раз таки очень даже могут. И эта возможность пугает его до дрожи в коленях. Именно по этому он нерешительно замер на том самом месте, где его застало освобождение Ши. Именно по этому он с болезненным вниманием следит глазами за кончиком узкого ножа в его руке.

Он жмется к сосне. Дерево теплое под ладонью, надежное. Не позволит упасть, не позволит окончательно растерять ориентиры в гибнущем мире.
Что-то подобное творилось при Сопряжении Сфер. Разве что сейчас земля не бьется в агонии, но белое марево, затягивающее всё... Белое марево, любящее кровь и плоть...
Взгляд его обращается к кораблю, и тут же мечется в сторону, словно обжегшись.
Искушение велико. Почти так же велико, как удар в незащищенную девичью спину.
Первое не позволяет гордость. Второе - знание, что он просто упадет, если попытается её достать.
Бедро пульсирует болью.
Странные люди, не желающие бросать врага, плывут перед глазами дымным маревом.
Но, хотя бы, один из них мертвец.
И ещё многих он прикончил этим днем.
Значит, хотя бы попутчики будут, когда придет время отправляться в последнее путешествие.

Дезмонд смотрит на эльфа - пальцы его белые, почти сведенные судорогой, бьется жила на виске - переводит взгляд на Рыбку. Её фокус опасен, но вряд ли раненый - сквозь повязку на бедре пробивается красное - сейчас сможет рвануться к ней и устоять.
И всё равно Дезмонд напряжен.
Ждет. Готовится среагировать на малейший признак движения.
- Так что, мы его всё равно с собой берем? - переспрашивает он с почти детской растерянностью. - Он нам двоих чуть не убил, а мы всё равно берем его с собой?!
У него в голосе не просто недоумение - почти что гнев.

Ворона касается пальцами краев раны - что там раны, на самом деле, всего лишь царапины - хмурится. Ощущение неправильное. Под пальцами у неё пульсирует лихорадочный жар. Кровь не просто сочится - льется, и кажется, что она такая горячая, что может обжечь.
Во взгляде у Вороны - недоумение.
Она привстает на цыпочки, тыльной стороной ладони трогает лоб Степного. Отдергивает руку.
Горячо.
Слишком горячо. Ненормально горячо! И на внешние раздражители он не реагирует.
Не говорит. Не пытается оттолкнуть её, что несомненно сделал бы, если она хоть сколько-то помнит и знает его. И глаза...
Белок неприятного желтоватого цвета.
Сужены зрачки.
Ворона обхватывает волка за талию - если будет падать, она, конечно, не удержит, но сможет хотя бы завалить на себя, смягчить падение - смотрит на края раны остановившимся взглядом.
Они чернеют.
Отвратительный, трупный оттенок.
- Хьюстон, - говорит она хриплым шепотом, прижимая к ране бинт, который тут же начинает напитываться кровью. - У нас проблема. Это, кажется, был отравленный нож.

Подойдя, Рыбка нежно касается горячего лба Степного.
- Не бойся, - говорит она, - Это сон. Здесь нельзя умереть по-настоящему.
Она берет Дезмонда за руку - ту, в которой зажат кинжал.
- Он просто испугался нас, - Рыбка кивает на застывшего у сосны эльфа, - Думает,что мы - враги, вот и огрызается, как кот, загнанный в угол. Наверное, мы очень жутко выглядим. Не злись на него, капитан. Пожалуйста.
Её слова предназначены вовсе не Дезмонду. Туман уже успел подобраться так близко, что касается спины эльфа, вынуждая его волей-неволей придвинуться ближе к их компании, и он слышит каждое слово. Рыбка с мстительным удовольствием издевается над ним, почти не скрывая этого.

Ворона говорит раньше, чем успевает понять, откуда взялась у неё на языке фраза, звучащая как цитата слов кого-то не слишком доброго:
- Умереть нельзя. Мучиться - можно.
Она совсем не уверена, что Рыбка обращалась к ней - скорее всего, не обращалась - но промолчать выше её сил.
Бинт совсем намок. Она отбрасывает его в траву - туманная прядь протягивается у её ног, стремясь до него дотянуться - достает новый.
- Не провоцируй его, а? - почти просит она тихо.
Слова Рыбки эльф может воспринять только как оскорбление.
Сама мысль о том, что его назвали трусом...
Ворона кривится.

Дезмонд выворачивает запястье. Глаза у него злые, но он сдерживает эту злость. Не начинает возмущаться, или доказывать, или объяснять, только губы кривятся в гримасе.
Пацифисты успели его задолбать.
Милосердие - тем более.
За всепрощение - ну, он же испугался, ну, он же такой несчастный, ну, давайте его простим! - хочется убивать.
Дезмонд оглядывается на Ворону, на оцепеневшего Кона. Он вряд ли станет возражать, а Ворона и вовсе всей душой за, её и спрашивать не нужно, после пяти-то лет в одной шкуре...
- Вы ебанулись, - выносит он вердикт, и отбрасывает кинжал в сторону, так, что он вонзается в мягкую лесную землю. - Ты взгляд его видишь? Он нас не боится, он нас ненавидит. Был бы в кондиции - глотки бы рвал.
Дезмонд передергивается - эта чертова ненависть, он её вдоволь хлебнул в снах таких вот борцов за свободу - отворачивается.
- Делайте вы, что хотите.
Перед глазами у него - человеческий ребенок, с взрезаной стрелой горлом.
Он моргает, прогоняя видение. Помогает Вороне поддерживать Степного - тот уже едва стоит.
- Пойдем на корабль, пока он ещё на ногах держится. Иначе и этого придется нести на руках.

Туман подбирается ближе.
Обвивает сосну белыми прядями. Жадно подбирается к раненному бедру, словно норовя лизнуть окровавленную повязку.
Стоять становится всё тяжелее.
Готов ли ты умирать за свою идею?
Всегда. И умирать. И убивать.
И даже смеяться.
Он разлепяет запекшиеся сухие губы.
- Полукровка прав, - звучит мелодично и тягуче, человеческие слова странно ложаться у того, кто привык к Старшей Речи. - Не страх. Ненависть.
У светловолосого острые уши, но такого цвета не бывает у чистокровных эльфов.
Если бы нож летел - летел бы в него.

- Ребята, - Рыбка пожимает плечами, - Извините, но вы не оставляете мне выбора.
Дальнейшее не занимает и минуты. Назад, от корабля - к белёсой стене тумана - "колесом". Эльф ранен и медлителен, но всё ещё опасен. Ей плевать. Когда она злится, она готова сунуться даже под ядерный взрыв.
Прыжок - и с разворота каблуком по серебристому затылку. Цирковое прошлое имеет свои неоспоримые преимущества, даже если ты о нём почти ничего не помнишь.
Эльф молча оседает в мох.
Железо, да Кон? Будет вам железо.
Рыбка достаёт из воздуха пару полицейских наручников и защелкивает их на запястьях эльфа. На ее лице, обычно милом и приветливом, появляется выражение какой-то кровожадной удовлетворённости.
- Мальчишки! - фыркает она презрительно, - Эльфы,гномы, орки, люди. Вам лишь бы в войнушку играть.
На Дезмонда она старается не смотреть.

Кон встряхивает всклокоченными волосами, прогоняя минутное оцепенение. Как же он ненавидит себя после таких приступов. Как стыдно - встал, как вкопанный, когда окружающие в опасности. Пора привыкать, мальчик. Чай уже не на пиратском корабле. Или пираты уже не детские. Взрыкивая от злости на самого себя, Коновей срывается с места, быстрым шагом подходит к тушке вновь осевшего Ши и взваливает его себе на плечо одним рывком.
- Пошли, - коротко и зло бросает он остальным. Злится-то он на себя (О! Еще как злится!), но может показаться, что он зол на всех и вся вокруг.
Проходя мимо Степного он на ходу оглядывает медленно чернеющие края раны и злость его возрастает троекратно. Хочется с разбегу и об сосну головой - этой глупой детской головой, которая так боится смерти. "Никому от этого уже легче не станет, так что пошел." Лихорадочно вспоминая что можно сделать с отравленной раной, он приближается к трапу "Четверга" и начинает подниматься на борт.

Ворона, как всегда, думает совсем не о том, что занимает мысли остальных. Она знает Дезмонда, надеется, что знает Рыбку, и верит им, пожалуй - Дезмонду безраздельно, Рыбке... больше, чем многим другим.
Они разберутся и без её помощи, и, как бы Дезмонд не хорохорился, как бы не плевался словами - он не убийца. Пока они решают, пока бесятся, у неё - Степной.
И всё очень-очень плохо.
Кожа у него горячая, и кровь всё никак не желает останавливаться.
Ворона, и так перемазанная кровью эльфа, выглядит, как будто сбежала с поля боя.
Бинты промокают быстро. Туман, почуявший пищу, не дает использованным коснуться земли. И что делать - знает один бог. Ворона не бог. Ворона не знает.
Про яд она помнит только то, что при укусе змеи нужно отсосать его из ранки, но у них явно не тот случай. Противоядия, конечно, нет. Что за яд - неопределяемо.
Волк всё сильнее наваливается на неё, и начинает подступать паника.
Пусть это сон. Но умирает он вполне по-настоящему.
Очередной бинт, насквозь красный, падает в траву.
Ворона сцепляет зубы, и крепче упирается в землю. До корабля она Степного при всем желании одна не доведет...
Дезмонд присоединяется вовремя. Словно прочитав её мысли.
Вдвоем они тащатся к трапу - медленно, потому что, словно сквозь сон, волк ещё переставляет ноги. И Ворона, в любой другой момент крутившая бы головой - ведь она никогда не поднималась на борт такого странного судна - следит только за тем, чтобы он не оступился.
Заодно замечает вязь царапин на ногах у Дезмонда и только молча кривится.
Опять куда-то влез, дурак...
- Подеритесь, - выдыхает она, запыхавшись.
Нашли, блин, когда ссориться.

Дезмонд успевает испугаться. Крепко испугаться, так, что сердце пропускает один удар. Потому что, судя по тому, как горяча рука Степного, хватит одной царапины.
А плыть куда-то без Рыбки...
В груди резко всё скручивается в один холодный узел.
Если эльф успеет что-то сделать... Дезмонд думает - мысль остра, успевает за те пару секунд, которые уходят на всё - что убьет его.
Лично. Своими руками.
Даже без бритвы.
Впрочем, всё обходится. И на место тревоге приходит злость.
Дура. Подставляться, причем настолько глупо и ради настолько идиотской цели.
И если бы не волк - Дезмонд, пожалуй, начал бы высказывать. Но Степной тяжел, и оставить его нельзя. У Вороны и так коленки подгибаются...
Он отворачивается, вместе с собой увлекая и раненного, и Ворону. Почти тащит их к кораблю.
У борта уже лежат одеяла, на которые можно опустить волка...
Они и опускают. Дезмонд говорит, помогая Вороне уложить его удобнее:
- Когда он ранит, - "убьет", готово сорваться у него с языка. - кого-нибудь ещё, я скажу - я предупреждал.
"Четверг", явно смущенный настроениями команды, вопросительно поскрипывает снастями.

Кон грубо сбрасывает тело Ши на палубу возле мачты, не удосуживаясь даже проверить не повредил ли пленник себе что-нибудь при падении. Подбирает и отряхивает брошенный котелок, поглубже надвигает его на голову и, не произнося ни слова, взбирается к вороньему гнезду. Там высоко. Там никто его не увидит и не побеспокоит. Там он сможет спокойно предаваться угрызениям совести и думать. Может быть тогда он сможет понять что это за доселе незнакомое чувство завладело им сейчас. Ярость? Гнев? Злоба? Он никогда не испытывал настолько чистых негативных эмоций. А, не зная как ими управлять, лучше держать их подальше от команды. Чтобы ненароком кого не обидеть.

Рыбке очень-очень не нравятся злые волны, внезапно охватившие всю их компанию - до этой минуты веселую и дружную. Не нравится её собственная, внезапно охватившая ее вспышка ярости. Найденный эльф оказался настолько болен ненавистью, что заразил ею всех вокруг, как чумой.
Нет, Вороне приснился плохой сон. Очень-очень плохой.
Рыбка подбирает нож, на котором ещё остались следы крови Степного и что есть сил швыряет его в туман. Белая мгла беззвучно проглатывает добычу. Рыбка поспешно вытирает сердитую слезу, пока никто не увидел, и стремглав несётся вслед за остальными. Туман, словно почуяв ускользающую добычу, вздрагивает и начинает двигаться быстрее, время от времени цапая её за каблуки.
Вот же йошкин кот!
Каким-то чудом она ухитряется добраться до трапа, не споткнувшись. Остальные уже стоят на палубе, и "Четверг" издаёт тревожный гудок, готовый отчаливать.
"Мы будем ждать, пока туман не коснется кончика трапа".

Ворона садится на палубу рядом с одеялами. У неё легкое дежа-вю, только в прошлый раз волк не мог умереть, даже если бы она не случилась рядом. Сейчас у него все шансы...
Ей приходится напоминать себе, что вокруг - сон.
Всё слишком реально, слишком выпукло и объемно.
Парусник-крейсер, лихорадочный румянец на щеках Степного, теплые доски палубы. Шелест серебристого тумана за бортом, который поглотил лес вокруг окончательно.
Тяжелое чувство, что все злятся друг на друга.
Ворона на пробу лезет в карман, шарит там. Можно поклясться, что там ничего нет, когда она только опускает руку - но вскоре пальцы натыкаются на холодный металл.
Губная гармошка.
Одной рукой продолжая зажимать рану - а чем она, собственно, сейчас ещё может помочь? Только бинты менять - она подносит гармошку к губам.
Тихонько выдыхает, наполняя инструмент гудением.
Мелодия легкая, светлая.
Может быть, это поможет всем успокоиться?

Дезмонд отводит со лба волка волосы, хмурясь, шарит в воздухе.
Чашка с пахнущим пряно отваром. Чистая тряпица.
Дезмонд сооружает кустарный компресс - это должно хоть немного помочь от лихорадки - поднимается.
Нужно отправляться.
Он едва заметно хромает, подходя к рулю. За его спиной на досках снова красное, но он не замечает. Это пустячная боль, он привык уже.
А им нужно отплывать, иначе есть все шансы оказаться зохаванными туманом.
- Мы плывем к Воки, - говорит он Вороне, но не просит её подойти. Может быть, хоть сейчас удастся выплыть и без неё?
Он касается руля. Щурится.
Корабль вздрагивает - по палубе проходит дрожь - и приходит в движение.
Пора.

Корабль вздрагивает - это особенно ощутимо, когда сидишь на самой высоте, почти у верхнего конца грота - словно отвечая на внутреннюю дрожь Кона. Мрачные мысли и сложные чувства переполняют парня. Кажется, еще чуть-чуть и польется через край, закапает на палубу, просочится в трюм и, проедая отверстия в обшивке, подобно кислоте, заструится в море, оставляя за кораблем ядовитый след на волнах. Пытаясь отогнать от себя недобрые мысли, Коновей поднимает голову и упирается взглядом в даль, в туман. Постепенно ветер, усиливаясь, уносит все ненужное, продувает мысли и душу, оставляя только легкую тоску и грусть. Может быть все не так сложно? Может не так плохо? Может просто пора взрослеть, и воспринимать окружающий мир иначе? Может быть просто пришло время?
Как же здесь наверху хорошо... Ветер, море, воздух переполнен солеными брызгами. И мелодия губной гармошки тоже ложится бальзамом на душу. Успокаивает, словно гладя по голове и приговаривая:" Все будет хорошо, мальчик. Все будет хорошо..."
Взгляд Кона выхватывает еле различимый блеск. Там, за краем моря, за дымкой сизого тумана, что-то поблескивает. Если прислушаться, можно даже услышать еле различимый гул. Что-то темное и очень высокое постепенно начинает вырисовываться в тумане. Еще очень далеко, еще сложно сказать что это. Но Коновей инстинктивно догадывается что это может быть. Слабо улыбаясь, он поглаживает дерево мачты:" Неплохой выбор, Четверг. Спасибо." Плыть еще далеко, но предвкушение окончательно изгоняет все дурные мысли и чувства. Интересно, команда видит что-нибудь там за горизонтом, или это видение пока только для него?..

Рыбка с недоумением провожает Коновея взглядом. Надо же, даже его зацепило.
"Четверг" кренится, ложась на новый курс, она хватается за мачту, чтобы не упасть.
Звучит губная гармошка.
Закусив губу, усилием воли Рыбка подавляет в себе желание потыкать в валяющегося на палубе эльфа носком ботинка и опускается рядом с ним на колени.
Касается пальцами жилки на шее - ага живой...
Она устраивает его поудобнее, так, чтобы не слишком давило на скованные за спиной руки. На перевязках уже ни одного белого пятнышка, все красным-красно от супер-пупер-благородной Старшей Крови. Рыбка из чистого любопытства обмакивает палец в красную жидкость и облизывает его. Обычный вкус, солоновато-железный. Совсем как у людей.
Надо бы, конечно, промыть раны и сделать нормальную перевязку, а в идеале - устроить раненых не на палубе, а в постели, в каюте.
Но Рыбка оставляет милосердие на потом и обрушивает на эльфа ведро воды. Чистейшей, морской. Довольно холодной.
- Просыпайся, подснежничек наш белолепестковый.

Очнуться тяжело.
Гул в голове, огненная боль в ранах. Ноют скрученные запястья. От холода зубы чечеткой ударяются друг о друга.
Второй раз за полчаса приходится возвращаться в реальность, которая, кажется, сошла с ума.
Он открывает глаза. Облизывает соленые, влажные губы.
Морская вода. Йод и соль.
Поскрипывает мачта. Шуршат паруса.
Расплывается перед глазами женское лицо.
Всё изменилось. Сейчас нужна информация. Срочно.
Кто. Где. Куда. Каким образом этим сумасшедшим удалось прорвать границу миров.
Он молчит. Мокрые белые пряди прилипли ко лбу, к щекам..
Соль щиплет царапину на виске.

Мелодия гармошки на мгновение запинается - на словах Дезмонда - и тут же продолжается, словно ничего не случилось.
Ворона выводит подрагивающую тонкую трель - музыкальный вопрос "Зачем?" - растягивает долгую тягучую ноту.
Она пытается вспомнить, что они делали в Городе, после того, как провалились в тени, но не может. Перед глазами кресты, кресты, кресты и черные деревья.
И почему-то - голубое с серебряным, переплетенное и вплавленное одно в другое.

@темы: Оглавление, Изнанка миров

URL
Комментарии
2013-05-31 в 00:11 

Некия
Дезмонд замечает блеск на горизонте.
Что-то неясное, что-то высокое. Что-то, к чему плывет "Четверг".
Дезмонд вспоминает Часовую Башню и исполняется оптимизма. Может быть, любовь Воки к высоте проявилась и во снах?
Хотя черт его знает, конечно...
Вопрос он, естественно, понимает. Они давно уже привыкли понимать друг друга без слов.
- Спросить, какого хрена в Городе ледниковый период, - говорит он, не отводя взгляда от странного и высокого. - Интересно же, какие у нас перспективы, кроме смерти в снегах...
Он задумчиво сдувает с носа упавшую прядь, оглядывается на "воронье гнездо".
- Эй, наверху! - вопит он так, что должно быть слышно не только на мачте, но и километра на два вокруг. - Что видишь?
Обзор у Кона сейчас будет всяко лучше.
На Рыбку с эльфом он не смотрит. Не то чтобы демонстративно... Просто - не смотрит.

Рыбка аккуратно отводит шелковистые мокрые волосы от эльфова лица, чтобы не загораживали ему обзор. А всё-таки красивый, сволочь!
- Ну что ж, радость моя, давай я кое-что поясню. Надеюсь, я не выбила из тебя остатки способности соображать, и ты меня поймёшь правильно. Того места, где мы тебя подобрали, больше нет. Нет ни леса, ни всех, кто там находился. Всех сожрал туман. Надеюсь, там не было никого, кто был бы тебе дорог. В противном случае - прими мои соболезнования.
Она усаживается возле эльфа по-турецки и задумчиво подпирает голову, глядя сверху вниз ему в глаза.
- Мне лично - плевать, как сильно ты нас ненавидишь, хотя мы ничего тебе не сделали, кроме того, что спасли тебе жизнь. И это, - она поднимает палец, - Несмотря на две попытки покушения. Если ты, дорогой мой сидх, срочно не пересмотришь линию своего поведения, то тебе придётся провести в путах до конца нашего путешествия, а я не знаю, как долго это продлится.
Рыбка делает паузу, давая пленнику возможность переварить сказанное.

Он дергает головой так, словно его коснулась что-то очень мерзкое. Это больно - любое движение сейчас вообще боль - но это важно. И по-другому никак.
Потому что она и есть мерзкое.
Они все.
Он ловит себя на постыдном облегчении - ему не пришлось умирать в белом тумане перехода, не пришлось платить кровью за этих - и кривит губы. Так думать нельзя. Лучше умирать, чем принимать помощь людей.
На слова о том, что мира больше нет, он только едва заметно качает головой.
Белый туман не убивает мир. Белый туман значит открытые двери. Он - привратник, он - то, что взимает кровавую плату и напоминает о времени.
Там, в лесах, его отряд жив и будет жить ещё какое-то время...
Он произносит только три слова:
- Я не просил, - и умолкает.
Это правда. Он не то что не просил - он сопротивлялся.

- Как маленький, честное слово! - умиляется Рыбка, - "Я не просил, чтобы меня рожали!" Я не знаю, что там было у тебя в прошлом - допускаю, что у тебя есть причины для ненависти. Я понятия не имею, что нас ждёт в будущем. Во всяком случае, убивать тебя никто из нас не собирается, уж извини. Хотя кое-кого ты сумел здорово разозлить.
Она не уточняет, кого именно.
- Давай вернёмся к текущему моменту. Тебя перевяжут, подлечат, будут кормить. Если потребуется - насильно, - она сверкает глазами, - Ещё раз говорю, мне плевать, насколько мы все тебе противны и омерзительны, мы тебя взяли с собой, стало быть, наша задача - довезти тебя куда-нибудь, где можно будет тебя выпустить, желательно одним куском. Если вдруг тебя интересует, почему мы это сделали, отвечу - мне так захотелось. Вполне достаточная причина.
Она говорит без явной враждебности, но достаточно жестко.
- Ты можешь сопротивляться, конечно. Твоё право. Только это бессмысленно. Бежать с корабля некуда, а мы тебя просто-напросто будем крепче привязывать, чтобы ты ещё кого-нибудь не покалечил, - она оглядывается на безжизненное тело Степного, - Кстати, - мстительно добавляет она, - Если ты думаешь, что ты его убил, то обломись. Мы здесь не по настоящему. Если Степной и умрет, то просто-напросто проснется. Или увидит какой-нибудь другой сон, а мы его снова встретим со временем.
- Так что выбор за тобой, красавчик. Или ты валяешься всю дорогу связанным бревном, питаясь через трубку и писая в баночку, или обещаешь вести себя хорошо и получаешь свободу передвижения. Полагаю, друзьями мы не станем, но пакт о ненападении заключить вполне можем.
Кажется, Рыбку несёт. Возможно, насчёт трубки и баночки она малость перебарщивает, но эльфу сейчас требуется именно такая правда - жёсткая и унизительная.

Из безмолвного сосредоточенного созерцания горизонта Кона выводит крик Дезмонда. Парень встряхивается - да, перед ними именно то, о чем он думал. Утес!
- Капитан! По курсу утес! - кричит Коновей, сложив руки рупором, - Причаливай! Я его знаю! Думаю, некоторым особенно понравится!
Все дурные мысли, как ветром сдуло. А может и правда ветром. Утес! Интересно, вход такой же, как раньше?
Кон мартышкой спускается на палубу, явно выбиваясь из всей команды свой расплывшейся довольной физиономией.
- Господа, дамы, раненные и убогие! Кажется нас занесло в очередной раз! - с интонациями профессионального конферансье произносит он и отвешивает поклон, - Представляю вам - Уууууууууууууууууууууутес!

И правда, из тумана постепенно выступает огромная каменная глыба, высотой около двух километров. Вся сплошь из черно-серого пористого камня, явно вулканического происхождения. Узкая, как столб, с более широким основанием, и очень широкой плоской верхушкой, теряющейся в облаках. У основания имеется небольшая бухточка. Утес выглядит совершенно безжизненным. Единственное что кажется на нем странным - какая-то явно металлическая конструкция идущая от самой подошвы до самого верха, расположенная прямо за бухтой. И пока еще слабо различимое яркое пятно возле нее внизу. Птиц вокруг Утеса нет. Гнезд на стенках не видно.

Дезмонд вздыхает - раз Кон знает эту штуку, значит, их опять занесло не туда. Мелькает мысль - не причаливать, они, в конце концов, плывут с конкретной целью, хоть про это и очень легко забыть, если учесть, как их носит по Изнанке и какие у них успехи - но, после некоторого колебания, отметает её.
Парень выглядит счастливым, выглядит исполненным восторга и радостных предчувствий, а ведь ещё минут десять назад на лице у него были только тревога и злость.
Черт, Дезмонду нравится Кон, надоели все эти пляски вокруг эльфа, и маленькая передышка не помешает. Им нужно успокоиться. Нужно решить, что делать со Степным - он умирает-умирает-умирает, мать его - нужно...
Дезмонд заворачивает корабль.
Ему не перед кем оправдываться и не у кого просить разрешения.
Корабль тычется носом в теплый песок.

Мелодия прерывается.
Ворона снова меняет бинт. Гладит Степного по волосам. Она словно бы в стороне ото всех, и её это не слишком печалит. Только удивленно приподнимаются брови на ответ Дезмонда - ледниковый период в Городе? Она помнит похолодание, но до ледникового периода там было как до луны пешком.
Хотя, может быть, всё изменилось?
Скорее всего, изменилось.
В любом случае, перспектива плыть к Воки ей нравится. Правда, она подозревает, что такими темпами бессменного демиурга от них скоро будет тошнить...
Но что поделаешь.
Не выбрасываться же из-за этого за борт.
- Что такое этот Утес? - спрашивает она, неосознанно перебирая темные пряди - так же, как гладила волчью шерсть. Добавляет, неожиданно вспомнив и смутившись. - И как тебя зовут, а то я всё не в курсе...
На Рыбку с эльфом она косится с почти тоской.
Лучшее определение происходящего - "насильственное милосердие".
Встречались им как-то с Дезмондом адепты этой штуки.
Премилые были люди... М-да.

- Bloede dhoine, - говорит он и закрывает глаза.
Это ответ.
Вечный ответ эльфов.

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

НЕКИЯ

главная