Некия
Ретроспектива 4.
В которой Чарли встречается с Клеткой, Оскаром, а также некоторыми персонажами из городских легенд. И находит приют в очень неожиданном месте.




- Пока, Чарли.
Анфи спрятала письмо и конверт в сумку и направилась в сторону Башни. Чарли смотрел ей вслед пока ее фигура не скрылась из глаз, но она так ни разу не обернулась.
Она сказала, чтобы он шел в театр... Чарли вздохнул, покрутил в руках измочаленную пачку и направился в сторону набережной... и не его вина была в том, что театр находился в прямо противоположном направлении... в конце концов, что мешало неведомым архитекторам выстроить здание театра у реки?
Выбрав место, где гранитные плитки полого спускались к самой воде, Чарли принялся мастерить из листков бумажные кораблики и отправлять их в плавание вниз по течению. Через полчаса вниз по речке плыла целая флотилия бумажных корабликов, а за ними следом вышагивал задумчивый подросток в пыльных черных брюках и свитере, когда-то давно, еще с утра, выглядевшем как белый.

Проказливый ветер взъерошил волосы, потянул прохладную лапу за воротник. Кораблики закачались, потревоженные, один даже опрокинулся и, булькая, пошел ко дну. Мелькнули расплывающиеся строчки, буквы поплыли неряшливыми синими пятнами...
Остальная эскадра, не заметив потери, свернула налево, в невесть откуда взявшийся поворот реки.

Чарли механически тоже свернул налево. Течение было не быстрым, он вполне успевал за корабликами в неспешном темпе. Резкий порыв ветра заставил его поежиться и втянуть голову в плечи. Надо же, а всего час назад от жары было не продохнуть... Ровные плитки гранитной брусчатки постепенно сменились на старый, местами выщербленный асфальт, вода в реке стала более мутной, в потоках закружились окурки, огрызки, бутылки и обрывки газет.

Эскадра бумажных корабликов несла потери.
Парочка пошла ко дну из-за погрешности изготовителя, но большинство тонули, сталкиваясь с разным мусором, которого в реке постепенно становилось всё больше.
Да и район вокруг был уже не центральным, ярким, практически леденцово-красивым, а замурзанным и замызганным. Сквозь трещины в асфальте пробивалась трава. Пробежала черная толстая кошка с колдовскими желтыми глазами. Под ноги подвернулся клочок газеты - расплывшиеся от сырости буквы на нем непостижимым образом складывались в единственное слово - "ОГНЯ".
Именно так, в огромный и кричащий заголовок.
Лицо на черно-белым фото, разодранное напополам, кривилось в мученической улыбке.

Чарли огляделся - он еще никогда не был в этой части Города. Он не беспокоился, такое происходило довольно часто. Город часто играл с ним, водя по незнакомым местам и закоулкам, иногда это затягивалось на несколько часов. Но никогда ничего по-настоящему плохого в этих путешествиях с ним не случалось, и в конце гонцов, Город всегда выводил его на знакомые улицы.
Поэтому он просто отправился дальше, гуда глаза глядят.

Клок газеты, словно обиженный невниманием, вспорхнул с мостовой - ветер, конечно же, всего лишь ветер - и зашуршал-зателепался у ног, кружась, отвлекая, мешая пройти.
Лицо на нем изменилось - теперь оно было исполнено сонливости. Единственный глаз его был полуприкрыт, уголок губы съехал вниз.
Подпись гласила: "СЛАДКИХ СНОВ".

Это знак? Город хотел что-то сказать ему? Чарли наклонился и подобрал газетный обрывок, повертел в руках - мелкий шрифт расплылся до полной не читаемости. Что бы это значило? Сладких снов? Но до ночи ещё далеко. Или нет? Небо резко потемнело, он вскинул взгляд - но это всего лишь туча закрыла солнце. Огромная, мохнато-клочкастая, серая, как кошачья шерсть. Ой, как сейчас ливанет! Чарли припустился бегом, ища укрытие от дождя.

Укрытия не было.
Узкая улочка, уже уведшая его от набережной, была совершенно лишена козырьков подъездов, киосков, детских площадок. Даже до ближайшей подворотни было бежать и бежать.
А туча надвинулась. Тяжелая, она словно бы разрасталась, затягивая небо - хотя такого, конечно же, просто не могло быть - и ветер, вдруг резким порывом пронесшийся над мостовой, взъерошивший волосы, хлестнувший по лицу, был неожиданно холодным и пах севером.
Льдом, зимой, бураном и вьюгой.
Где-то надрывно завыла собака.
Из оконного стекла, мимо которого Чарли пробежал, не задержавшись, выглянуло звонкое зыбкое нечто с очень печальными глазами.
Прижалось лбом к стеклу.

Чарли бросило в дрожь - и на этот раз не от холода.
Когда-то давно, когда он только-только появился в Городе и на первых порах жил в Башне вместе с Учителем, его часто мучили кошмары о приближающемся вечном холоде. Он просыпался, всхлипывая и дрожа всем телом, а Оскар отпаивал его горячим сладким чаем и успокаивающе шептал: "Это не твои сны, малыш, не бойся их". Потом Учитель нашел ему приют у госпожи Ханны и в Башню больше не пускал, хотя при встрече был неизменно приветлив с ним. И Чарли больше не видел тех кошмаров.
Теперь, глядя в небо, Чарли видел их воплощение наяву. На Город надвигалась зима. Грозная и неотвратимая.
Чарли стиснул зубы и бросился бежать. Нужно разыскать Башню. Нужно найти учителя Джаббервоки и... и что? Предупредить его? Звучало довольно глупо, но Чарли не стал останавливаться.

Ветер принес колкие снежинки, уколол ими щеки. Туча рассыпалась снегом, и он, пока мелкий, закружился, затанцевал в воздухе...
Чарли запнулся. Кубарем покатился по мостовой.
С паническим мяуканьем в него всеми когтями вцепилась золотоглазая кошка - так, словно искала защиты.
Через пушистый белый мех просвечивали искристые снежинки.

Он едва не взвыл, отдирая от себя острые когти - свитер затрещал и пошел петлями, но едва он с трудом отцеплял от себя одну кошачью лапу, как другая тут же вцеплялась в него обратно.
- Кис-кис, - чуть не плача проговорил он, осторожно гладя пушистую полупрозрачную шерсть, - Ты тоже боишься зимы? Я возьму тебя с собой, только перестань царапаться.

Кошка взвыла снова - панические вопли, которыми она оглашала округу, уже мало чем напоминали мяуканье. Шерсть у неё стояла дыбом, хвост смахивал на ершик, и в золотых глазах плескался всепоглощающий ужас.
Кошка не знала холода до этого вечера, как не знала и страха, и сейчас, перепуганная, была готова вцепиться Чарли не то, что в одежду - в кожу. Лишь бы он, теплый, не бросил её на ставшей вдруг темной и холодной улице.
Подумав - вопли не прекращались, но становились короче - кошка взмахнула хвостом и полезла ему под свитер.
На Город - она чувствовала - надвигалась беда.

Чарли побежал снова, на этот раз медленнее, придерживая угнездившийся под свитером пушистый шар с острыми когтями. Он никогда раньше не был на Теневой стороне, но знал, что это такое. Почему Город завел его сюда именно сейчас, когда приближается белый ужас? Почему он встретил призрачную кошку - существо из детских сказок и песенок? Слишком много совпадений в один день - Город словно сошел с ума.
Как назло, улица была пустынной, словно вымершей. Чарли попробовал стучать в запертые двери, но бесполезно - ему никто не ответил. Он уже не мог бежать, но старался идти как можно быстрее.
Улица кончилась кладбищенской оградой. В глубине, за могильными памятниками, маячила темная кровля старой часовни.
Укрытие!

***


Звон Цветов вырвал его из зыбкой дремы, и он повел головой, не открывая глаз. Цвета, бьющиеся Цвета, че-ло-ве-чес-кие, сохранившие яркость в засыпающем мире...
Ещё один беженец от зимы, на сей раз сознательный?..
Шевельнув пальцами, он открыл дверь.
Здесь, в своем логове, он мог всё, и, неизменно, мелкие фокусы доставляли ему удовольствие.

***


Кошка дрожала и вертелась у Чарли под свитером.
Дверь распахнулась у него прямо перед носом - это его не удивило, но обрадовало. Удивляться уже не стоило ничему, а открытая дверь означала, что его здесь ждали. Ну, или не его, а кошку... Он задрал свитер:
- Вылезай, тут тепло.
Живот у него был весь исцарапан в кровь, но Чарли не был на неё в обиде.

Кошка недоверчиво понюхала воздух - шевелились роскошные, серебристо-прозрачные, усы - и спрыгнула на пол. Тепло, здесь было тепло, и она плюхнулась на хвост, вытянула изящную заднюю лапу, и начала яростно вылизываться, наглядно демонстрируя своё отношение к зиме.
Он, потянувшись из темноты, поманил её - ты снилась мне, маленькая зверушка?.. - и кошка тотчас же бросила толком не начатое умывание, поднялась по-хозяйски важно. С мурлыканьем потерлась о его костистую ладонь улыбчивой мордочкой.
Он почесал её за ухом. Кошка была Серебром - чистым звонким Цветом - и он нежил её, улыбаясь, почти забыв про мальчика.
Слишком завораживающе-приятна была прохладная шерстка под пальцами.

- Ох! - только и сказал Чарли, увидев костляво-зубастое нечто, свесившееся с потолка. Кошка явно не чувствовала здесь опасности, не то, что там, на улице, и знай довольно подставляла бока длинным почесывающим пальцам. Похоже, обитатель часовни любил животных. Впрочем, это вовсе не означало, что он так же относится и к людям. Но у Чарли уже не было сил пугаться.

В полумраке, в котором светились только глаза Клетки и кошачья шерстка, затеплились свечи. Трепетные рыжие огоньки разогнали тени по углам, забликовали на золоченых подсвечниках, на трубах маленького органа.
-Кош-шеч-чка, - протянул он ласково и кошка мелодично взмуркнула - он подумал мимолетно, что она чует стучавшийся в его жилах родной Цвет. - Испугал-лась зимы?..
Он поднял мурлыкающую кошку на руки, заглянул ей в глаза. Маленький зверек был прекрасен. Почти как люди, но иначе, чем они.
-Нич-чего... - он пощекотал прозрачную красавицу под подбородком, и поднял взгляд на человека - испуганного, но не им. - Ты тоже боишьс-ся зим-мы?
Пах паренек сухой бумагой, пирожными и Серым - куда сильнее, чем спящая девочка.

Золотистое пламя свечей выхватило и темноты костлявую фигуру незнакомца целиком. И внутри у него кто-то был.
- Я тут... - Чарли сглотнул, - Вы здесь живете, да? Извините, если помешал. Я... чуть-чуть передохну и пойду дальше.
Он боялся зимы, да. Но боялся Чарли не за себя. Кошка была в безопасности, значит, он мог продолжить поиски Башни. Но, кажется, это странное существо прекрасно знало о приближающемся холоде.
- А вы знаете о зиме, правда? Что это? Почему она наступила? Как ее остановить?
Он выпалил вопросы единым духом и сам смутился. Даже если бы обитатель часовни не выглядел как чудовище, в любом случае, с порога засыпать хозяина вопросами было не очень-то вежливо. Но сказанных слов не воротишь обратно.

Кошка мурлыкала и терлась о щеку Клетки. Кошке нравилось, как он пахнет - лучше, чем валерьяна и кошачья мята. К тому же, он был теплым и у него были ласковые руки. Слезать она не собиралась и вообще успокоилась совершенно.
Он рассеянно гладил её - выпить зверька было бы даже слаще, чем исходящего Пурпуром человека - но доверие всегда его подкупало.
Возможно, потому что доверие было Золотом - самым редким и вкусным Цветом.
-Ты знаешь эт-тот мир? - спросил он, не отвечая ни на один из вопросов. - Ты знаешь про Стор-роны и бал-ланс?
Если паренек не знал, начинать предстояло с самого-самого начала.
Вначале было Слово...
Неправда. Вначале был Цвет.

Чарли слабо кивнул, вспоминая рассказы учителя Джаббервоки о Тени Города - месте для тех, у кого в душе больше тьмы, чем света. Горела уютным светом желтая лампа, на столе дымился стакан горячего хвойного чая, исходя ароматами меда и можжевельника. Шестилетний Чарли сидел, нахохлившись, как воробушек, на скрипучей табуретке, завернувшись по самые брови в серое одеяло и во все глаза таращился на то, как длинные пальцы Мастера любовно перебирают тонкий механизм карманных часов: «Светлым - светлое, мальчик. Темным - темное», - тихо говорил Оскар, - «Сейчас в твоей душе нет тьмы, и вряд ли когда-нибудь будет, но всякое может случиться. Душа поэта - структура тонкая и хрупкая».
- Баланс между тьмой и светом, - пробормотал Чарли, - Он держит Город в равновесии, не давая ему опрокинуться. Он нарушился, да? Поэтому и пришел холод?

Клетка улыбнулся - ему не было нужды ловить мальчика за плечо, трогать кровеносную жилу. Он чувствовал запах - запах Цветов и запах Серого, впитавшийся в плоть, чувствовал явственно - кажется, я видел сон про тебя?.. - и этот ребенок был частью Города.
Старожилы иные, чем новички.
Всегда.
Они пропитаны течением его чудес, биением его Цвета. Старожилы несут в себе его оттенки и подоттенки и страх неведомого...
Немногие из них знают его.
-Ты рос здес-с-сь? - шепнул он, больше для того, чтобы успокоить, чем из настоящего интереса, перебрал в пальцах теплую шерсть. Кошка уютно свернулась клубком у него на руках, упиралась ушастой головой под подбородок, и Клетка понимал, что она чувствует - сейчас во всем Городе нет места теплее, чем его Обскура. Животные порой умнее людей. - Д-да. Слишком много Пурпура на Теневой, слишком, слишком много... Остановить нельзя. Нужно время, или любовь, или с-счастье... У нас есть только в-время.
Но будет больше.
Девочка, словно услышав его, шевельнулась и вздохнула во сне.

У нас есть только время. Не хватает любви. И счастья. Чарли предельно остро осознал, кому больше всех не хватает счастья и любви. Вспомнилась почтовая горгулья и серый конверт и силуэт Анфи, тающий вдали. Ему стало грустно.
Спящая пошевелилась, и в этот момент Чарли узнал ее.
- Это же та девушка, что недавно приехала! Я встретил ее сегодня утром. Что с ней, почему она... там?

Клетка качнулся, поворачиваясь боком, так, чтобы тени укрыли спящую от света свечей. Ему не хотелось тревожить её - их - хоть и сон её был такого рода, что рядом можно было петь, или хлестать её по щекам - пробуждение бы не настало. Просто, чувствуя внутри собственных ребер стук её сердца - того, что сейчас было и его сердцем тоже - он не мог не испытывать спокойной нежности к ней.
Любопытная девочка, первая спросившая его про Цвета.
Любопытная девочка, обжегшаяся тем, что неспособна была понять.
-Она спит, - сказал он почти напевно. - Спит и видит сны. Она увидела мой мир - увид-дела чудо - и оно чуть не выжгло её изнутри.
Он не стал говорить, что сам дал ей этот огонь. Не стал говорить и о том, что Пурпур её сейчас подпитывал и его.
Не стал рассказывать о том, что увидел в её будущем и почему решил сохранить в самом безопасном и теплом из мест этого крохотного мира.
Есть искусство - говорить.
Но искусство не говорить - куда важнее.

Почему-то Чарли поверил сразу и безоговорочно. Виной тому была его природная доверчивость, или тотальное спокойствие призрачной кошки, или то, что обитатель часовни разговаривал вполне дружелюбно и не проявлял никаких признаков агрессии, но Чарли почувствовал, что с этим созданием вполне можно... если не подружиться, то, по крайней мере, не стать врагами.
- Меня зовут Чарли Новэмбер, - запоздало представился он, - С вами очень интересно беседовать, но, к сожалению сейчас у меня мало времени - нужно спешить. Вы позволите навестить вас еще как-нибудь... потом?
«Если мы все сможем пережить эту зиму».

-Ты хочешь ум-мереть?
Вопрос был спокойным и совершенно обыденным.
Ведь, может быть, и правда - хочет?

- Умереть? Нет, не хочу, - Чарли удивился, - Почему вы спрашиваете?

Клетка вздохнул, и вместе с ним вздохнули девочка и кошка. Одна сквозь сон, вторая мурлыкающе, тягуче.
-Там, - сказал он коротко, и взмахнул рукой - от резкого движения по часовенке пронесся порыв ветра. Затрепетали огоньки свечей, в трубах органа взвыло мелодичное эхо, и распахнулась дверь, за которой в зимней ночи плясали и искрились редкие ещё снежинки. - Настоящая зима, мальчик. Холод и смерть. Дес-сять минут, большее - тридцать - и ты мертв.
Минута - мера измерения времени. Два моих вдоха.
Он не сказал бы, что знает, что такое жалость.
Просто не любил, когда угасали приятные ему Цвета - а Золото с Сиренью этого паренька были ему приятны - заключенные в интересных.
Интерес-сные - те, с кем можно гов-ворить, не испытывая скуки.
Сейчас скучно ему не было.

- Но...
Чарли не знал, как объяснить. В Городе никогда раньше не было зимы, но он родился не в Городе, и знал, что это такое. Знал промозглую сырость приюта, казенные ботинки на тонкой подошве, в которых постоянно мерзли ноги, остывший жидкий чай на завтрак и ломтик хлеба с тонким слоем масла, который вечно доставался ребятам посильнее и понаглее. Помнил растрескавшиеся от мороза руки - вязаные рукавицы он потерял, а новых не полагалось раньше следующего года.
И он помнил высокого сероглазого человека в дорогом костюме и длинном сером плаще. И слова, произнесенные непривычно теплым тоном: «Твое место не здесь, малыш. Пойдем, я отведу тебя домой». И Чарли молча уцепился за его руку, затянутую в мягкую замшевую перчатку. Так он и оказался в Городе.

Учитель никогда не смеялся над Чарли, и не называл его чудиком, и другими унизительными кличками, к которым мальчик успел привыкнуть в приюте. Несколько дней Чарли жил с ним в Часовой башне - спал на его кровати, пил чай с бутербродами и подолгу наблюдал за Учителем во время работы - тот был часовым мастером. Мальчик забирался на высокий стул и не дыша разглядывал ярко блестящие в свете лампы пружинки и шестеренки, аккуратно разложенные на столе. Белый щипчик, зажатый в чутких пальцах Оскара, подхватывал то одну крохотную деталь, то другую, на полированной поверхности увеличительного стекла играли световые блики, и только тиканье десятков часов, чем-то похожее на треск цикад на летнем лугу, нарушало тишину.

Потом Оскар нашел ему дом, и Чарли поселился у госпожи Ханны, владелицы пекарни-кондитерской. Ему отвели просторную светлую мансарду, госпожа Ханна оказалась доброй и приветливой женщиной, она искренне привязалась к мальчику, и тот отвечал ей взаимностью - насколько мог. Он ни о чем не жалел, но все-таки, те несколько дней, проведенных в Часовой башне, запомнились ему как лучшие дни его жизни. Повзрослев, он начал понимать, что дело было не столько в Башне, сколько в ее хозяине. Потом он не раз встречался с Учителем в Городе, тот приветливо с ним здоровался и часто даже задерживался побеседовать - и всякий раз у Чарли внутри все замирало, словно в предчувствии сказки. Много раз он порывался навестить Оскара, но ни разу так и не поднялся в Часовую башню, интуитивно чувствуя, что это будет... неправильно. Что он нарушит тем самым какое-то негласное, но непреложное правило. Учитель понимающе улыбался ему при встрече, и Чарли чувствовал, что часовой мастер молчаливо одобряет его решение.

И вот теперь сказка оказалась под угрозой, и Чарли просто не мог себе позволить смалодушничать и оставить все на волю случая.

- Я должен добраться до Часовой башни. Учителю Джаббервоки нужна помощь, я это чувствую. Вы... вы можете показать короткий путь? Город часто показывает короткие пути, но сейчас он будто замер, я не могу найти дорогу!

С отчаянной надеждой смотрел он в серебряные глаза Клетки, ожидая ответа.

Клетка захохотал.
Скрипучий, надтреснутый смех раскатился под высоким сводом. Заметались живые язычки пламени, лицо спящей сморщилось, искривилось в муке, кошка прижала уши и дернулась соскользнуть с рук.
Клетка хохотал.
Дет-тки Серого. Выкормыши городских улиц, верящие в чудеса, порождения его одиночества. Это было смешно, это было оч-чень смешно, и пусть даже пока это был один мальчик...
Протянулась синеватая, переплетенная жилами, рука. Раскрылась ладонь - тонкие, узловатые пальцы. Совершенно недвусмысленный жест-приглашение.
Подойди. Прикоснись. Доверься.
Отзвуки смеха гасли в сумраке углов.

Чарли шагнул вперед, не колеблясь. Решительно вложил озябшую ладонь в пальцы незнакомца. Все равно, больше ему не к кому было обратиться за помощью, так к чему опасаться неизбежного?

Он зажмурился на мгновение, прислушиваясь, а потом ловко притянул паренька к себе почти вплотную. Заглянул в глаза - о, как же это было тяжело - смотреть на внешнюю оболочку, а не на переливы и изгибы Цвета...
Почертил ногтем по его запястью, отворяя Пурпуру путь.
-Вс-сё замело, - зашептал-зашипел. - Зима. Смотри внимательно. Ищи следы. Лазурь и Серебро -Серый. Запомни, где он прошел. Запомни, где лежат тайные пути. Смот-три!
И уткнулся лбом в лоб мальчика, повторяя жест, повторяя суть.
Распахивая для него Цветной мир.

Чарли практически не почувствовал боли, когда чудовище резануло его по венам. Все заполнили его необыкновенные серебристо-переливчатые глаза - все цвета одновременно и по очереди. А в следующий миг мир взорвался Цветом - именно так, с большой буквы. Увидел облачко Пурпура, окутывающего его собственную руку... то место, где была его рука. Серебро и Сирень - его таинственный собеседник, Бешеная круговерть Цветов, где сейчас доминировал Изумруд - девочка, скрытая между его ребрами. Здесь, в центре, Цвета были ярки и чисты, но там, за пределами часовни, они размывались, угасали, будто не выдерживая холода. И с каждой минутой они становились все глуше, выцветая, засыпая. Лазурь и Серебро... он сказал - нужно искать Лазурь и Серебро!
Обычному человеку подобное испытание далось бы нелегко - попробуй вместить разом не просто чуждое видение - чуждую логику, чуждое восприятие мира в целом! Безумие, или, по крайней мере, нервный срыв был бы обеспечен.
Но Чарли было некогда задумываться о себе. Он знал лишь только то, что он должен найти Учителя, должен отыскать дорожку из Лазури и Серебра - а все остальное было неважно.

Мальчика трясло.
Но его Клетка держал всего одной рукой, не вцепляясь в виски, и потому Цвета захватили его не полностью, оставляя часть сознания свободной.
Клетка не хотел, чтобы обжегся и этот.
Хотя, возможно, так было бы лучше - ребенок проспал бы до весны, а может, и немного дольше, не рискуя погибнуть...
Впрочем, он и так не рисковал.
Клетка смотрел ему в глаза и видел - бессилие и лед, монашескую рясу, сон, чудо и Серебро...
Серебряную девочку.
Будущее, которое он не собирался менять.
-Смотри, - шепнул он тихо-тихо, подталкивая сознание мальчика, и глубже запустил ногти в тонкую нить Пурпура на запястье. - Сер-ребр-ро...
"И пусть Серый радуется, что у него ест-ть такая верность"

Серебро... то, что пронизывало Город сверху донизу, и во все стороны. Серебряные прожилки - пути куда угодно. Надо только найти нужную... Чарли нашел. Серебристые волокна - чудо, волшебство - и капли Лазури - боль и жертвенность...
- Учитель!

Клетка выпустил его.
Оттолкнул.
Мальчишка нашел, что искал, и должен был дальше идти к своему будущему - как девочка должна была дождаться своего.
-Не ос-станешься?
Он знал заранее, что нет, и собирался проследить.
Приключение у мальчика должно было выйти интересным.

- Нет, я пойду. Спасибо вам!
Чарли быстро поклонился и поскорее выскочил за дверь - пока не угасла в памяти тонкая мерцающая нить.

Дверь закрылась.
Он погладил спящую кошку - зима уже наваливалась на мир, и зверек, подчиняясь идущему холоду, заснул у него на руках - слизнул с ладони испятнавший её Пурпур. Улыбался, заставляя свечи погаснуть. Улыбался, начиная покачиваться вперед-назад.
Ему хотелось встретиться с Серым. Оцарапать его из простого интереса - что в нем? После встречи с его мальчиком, он не удивился бы, увидев только Пурпур, как у людей, без примеси других Цветов.
Он хотел бы прощупать его будущее, которое видел пока лишь косвенно, через других.
Но это нужно было отложить.
До весны.
"Удивиш-шься, увидев меня..."

Кошка спала, свернувшись на груди у девочки, и контуры её плыли, растворялись и смазывались.
Не зная, что она там есть, разглядеть её было почти невозможно.
Клетка погладил её между ушами и затих в темноте.

Зима.

Он прислушивался.

***


Ледяной ветер набросился на него, ослепил и оглушил, перехватил дыхание. Чарли закрыл глаза и побрел вслепую - зрение было ему сейчас не нужно, путеводную нить он видел и так...
... У Часовой башни он оказался уже через пару минут и принялся изо всех сил дергать покрытую изморозью дверь.

Тяжелая створка наконец-то подалась и Чарли, протиснувшись в приоткрывшуюся щель, побежал вверх по обледеневшим ступенькам. Странно - внутри Башни было еще холоднее, чем снаружи. Вообще было такое впечатление, что зима начинается прямо здесь.
Словно в подтверждение его догадки, в лицо Чарли ударил порыв ледяного ветра со снегом. Он отшатнулся и едва не полетел с лестницы, но успел в последний момент вцепиться в кованые перила, поросшие сосульками.
Восемьсот ступенек вверх, ботинки скользили по ледяной корочке. Ветер стремился сдуть Чарли с лестницы, ветер хотел, чтобы Чарли отступил, повернул назад, или хотя бы полетел вниз кувырком, переломав себе кости и свернув шею.
Но Чарли вело не только упрямство и чувство долга. Его вела уже исходящая на нет серебристо-лазурная нить, за которую он цеплялся не руками - разумом и сердцем.
Вот и та самая дверь, за которой Чарли помнил теплый ламповый свет, и кровать с серым шерстяным одеялом, и пару старых, но таких уютных кресел, и Оскара Джаббервоки, перебирающего часовые механизмы...
Он распахнул дверь...

Стужа в комнате царила, по-видимому, уже давно. Снег сыпался с потолка и кружился над стульями, собираясь в легкие рыхлые холмики на полу. Стекла затянуло морозным узором, в углах завывали сквозняки.
Оскар стоял у открытого окна - казалось, что там, снаружи, несмотря на тучи и срывающийся снег, все-таки теплее, чем здесь, в Башне. Оскар зябко кутался в серый плед, волосы его, обычно темные, сейчас казались поседевшими от инея.
- Учитель!
Он обернулся. В дверях стоял Чарли, трясущийся от холода.
- Чарли? Что ты здесь...

- З-знаю, Учитель. П-простите, что пришел без п-приглашения...
Чарли обвел взглядом комнату. Конечно, Анфи здесь не было и быть не могло, иначе откуда бы взяться этой стуже? Но в глубине души он все-таки надеялся встретить ее здесь.
- Я з-знаю, почему в Г-городе т-так холодно, - у Чарли уже зуб на зуб не попадал, - П-пожалуйста, Учитель... если я могу что-нибудь с-сделать - что угодно! Только скажите! Я не уйду отсюда, п-пока... пока вы мне не позволите помочь.
Он с отчаянным упрямством и надеждой вгляделся в серые глаза Оскара.

Да. По его лицу было ясно видно - не уйдет. Замерзнет здесь насмерть, превратится в звонкую сосульку, но не уйдет. И бесполезно говорить мальчику, что ничем Оскару он помочь не сможет. Не в человеческих это силах.
Он отвернулся, глядя в низкое, рыхлое, белесое небо. Наверняка, Черного бы разорвало на клочки от язвительного хохота... или от отвращения. Стервятник ненавидел такие вот сцены патетической преданности и самопожертвования.
Но Черного здесь не было. Ни в Башне, ни в Городе, нигде в этом мире - Оскар не чувствовал его присутствия вообще. Бедный, наивный малыш Чарли, он думает, что знает причину наступления зимы... думает, что ему, Оскару, не хватает любви. Ему бесполезно объяснять, что в Черном нет ни капли того, что принято называть любовью. И однако... однако же без него Город медленно засыпал, погребенный под снежным полотном.
- Подойди... - попросил Оскар.

Чарли с готовностью бросился к нему, ухватился за руку, заглядывая в глаза.

Оскар сжал тонкие пальцы, выпачканные чернилами - еще чуть теплые, но едва-едва.
"Не стоит бессмысленно жертвовать собой ради меня, мальчик..."
Он развернул Чарли за плечо, подтолкнул к столу, туда, где стояла маленькая шкатулка с окованными металлом уголками. Шагнул сам туда же. Серый плед соскользнул на пол, но Оскар уже не чувствовал разницы в температурах.
- Открой...

Чарли видел эту коробочку раньше, но Учитель никогда еще не открывал ее при нем. И тем более, не просил сделать это его, Чарли. Тем не менее, мальчик послушно протянул трясущиеся от холода пальцы к шкатулке.

Та медленно раскрылась, обдавая его ладонь мягким светом и теплом.
- Что это, Учитель?

- Сейчас нет времени объяснять, Чарли.
Оскар накрыл руку Чарли своей, сомкнул его пальцы на слабо светящемся шарике. Там оставалось совсем немного энергии, это помогло бы продержаться ему еще сутки... максимум - двое. Он закрыл глаза, вытягивая Силу из Сердца Мира.

Свечение становилось все глуше, а рука Чарли наливалась теплом. Странное чувство покоя и легкости поднималось от кончиков пальцев и распространялось по всему телу, прогоняя озноб и страх.
- Это поможет остановить зиму?

- Не совсем...
Оскар едва слышно вздохнул, концентрируясь. Еще чуть-чуть, еще...
Шарик вспыхнул в последний раз и посерел, отдав последние крохи. Оскар собрал частицы энергии воедино и использовал их все, открывая маленький проход через пространство. Он не знал, куда. На направленный портал сил бы не хватило. Главное - Чарли там будет в безопасности.
- Спасибо, что не забыл обо мне, мальчик, - его пальцы слабо сжались на плече Чарли, а в следующий момент он, не давая Чарли опомниться, толкнул его в темное ничто.

***


- Воскресение христово видевши, поклонимся святому Господу Иисусу, единому безгрешному, кресту Твоему поклоняемся, Христе...
Голос был старческим, но не утратившим силы и жара - того жара, с которым отец Доминик начинал самые первые свои проповеди. Ему было тогда около двадцати трех, у него была коротенькая бородка и тряские пальцы, в которых он то и дело нервно сжимал крест. На амвон он тогда забирался испуганный, потративший всю ночь на то, чтобы как следует подготовиться, но раз за разом все умные и правильные слова вылетали у него из головы, и он начинал говорить от сердца, совершенно позабыв про утвержденный текст, и раз за разом получалось куда лучше, чем то, что он писал ночами, выверяя и перепроверяя всё по десять раз.
Как будто кто-то опустошал его, как сосуд, и наполнял заново - вместо воды - святым миром.
Ни тогда, ни сейчас, отец Доминик не сомневался в том, кто это, хотя прошло уже больше шестидесяти лет...
Намного больше.
Он стоял перед алтарем на коленях, до сих пор до жути похожий на испуганного юношу, которым был когда-то. Волосы побелели, но не поредели, пальцы всё так же тряслись - правда, уже не от страха, а от старости, взгляд оставался всё тем же проницательным и бесконечно терпеливым. Улыбка - молодой и лукавой. Он молился, в свете свечей и трепете золотых отсветов на иконописных ликах - отчитывал вечернюю службу, которую служил один уже очень давно, и которую помнил наизусть от начала и до конца. Это не было плохо, в тишине и покое одинокой церкви к нему порой забредали нуждающиеся в помощи и не сумевшие получить её у здешнего хозяина, и жизнь была тихой, размеренной, сосредоточенной вокруг служения.
Только иногда отец Доминик жалел, что некому исповедать и причастить его...
Горели свечи.

Чарли слишком поздно понял, что произошло. Он провалился в мягкую, теплую темноту, наполненную запахами разогретого воска и хвойной смолы, и незримая дверь, ведущая в промерзшую Башню, мягко захлопнулась за его спиной, отрезая от Оскара Джаббервоки.
- Не надо... - запоздало выдохнул он оглядываясь вокруг. Темнота перед его глазами постепенно рассеивалась, уступая место мягкому полумраку, озаренному светом десятков тонких свечек.
Что это? Он снова вернулся в часовню, к тому странному существу с серебряными глазами?
"Зачем, Учитель?.."
Он бессильно ударил кулаком по гладко оструганным доскам пола, тщетно стараясь удержать предательски закапавшие на пол слезы.

- ...поклонимся святому Христову воскресению...
Шорох и какая-то возня в полумраке церкви у него за спиной, заставили отца Доминика поднять голову, привычно склоненную в молитвенном сосредоточении. Он прислушался, оборвав молитву - ибо помощь нуждающимся служение превыше любого другого - и, перекрестившись, поднялся. Он знал, что Господь не обидится, если он сделает перерыв - сделает не по своей воле, а по вине случая - и совершенно не разделял маниакального фанатизма некоторых братьев, которые говорили, что богослужение должно длиться, даже если небо упадет на землю и затрубят трубы последнего дня.
Шурша полами черной монашеской рясы, он вышел через боковую дверь алтаря в храм. Спустился по ступенькам. Он двигался неторопливо, совсем не так резво и порывисто, как в молодости, но не огорчался этому.
Чему Бог положил случиться - то и случится. Как не торопись, к недолжному не успеешь, и как не медли, не опоздаешь к положенному.
На полу скорчился мальчик-подросток, темноволосый и худенький. Поза была почти молитвенной, но отец Доминик не обманывался - "почти" не значит "была". Мальчик просто плакал.
За много лет маленькая церковь видела и не такие странные явления.
- Здравствуй, сын мой, - сказал старик тихо, опускаясь рядом с пришельцем на колени - присесть на корточки он смог бы только с большим трудом, а уж удержаться не сумел бы, пожалуй, вовсе. - В чем причина твоих слез?
Небольшой наперсный крест покачивался у него на груди - старое, потемневшее от времени, серебро.

Услышав незнакомый голос, Чарли поспешно вытер слезы тыльной стороной ладони и поднял на подошедшего старика влажные глаза:
- Здравствуйте, - голос его прозвучал сдавленно из-за все еще перехватывающих горло спазмов. Но склоненное над ним лицо, изрезанное морщинами, было добрым, а во взгляде читалась мудрость, обретенная за долгие, долгие годы. И Чарли сразу почувствовал доверие к этому человеку.
Крест, качнулся, тускло блеснув в колеблющемся свете и Чарли вспомнил, как когда-то, когда он был совсем маленьким, его вместе с другими приютскими детьми водили каждую неделю в ближайший храм на воскресную службу. Сироты не любили эти походы - надо было стоять неподвижно по два часа, не разговаривать и не смеяться. естественно, мало кто придерживался этих строгих правил, за что воспитатели недовольно шикали на них, а то и драли за уши, пренебрегая надлежащим почтением к святому месту.
- Вы... священник, да? - слезы высохли от изумления. В Городе не было храмов. Ни христианских, ни каких-либо других. Он как-то спросил Учителя, отчего это, и Оскар поморщился, будто Чарли спросил о чем-то неприличном: "Религия - это духовные костыли, мальчик. Человеку со свободной душой костыли ни к чему".

- Священник, - согласился отец Доминик легко. Мальчик казался удивленным, словно не видел золотого купола и иконы Святой Троицы над входом... Впрочем, если вспомнить, что дверь не скрипела, открываясь, и шагов по деревянному полу он не слышал - возможно, и не видел. - Разве ты не знал, куда шел?
Он не спешил подниматься мальчика и вести его вглубь храма. Когда приходит старость, многие движения начинают казаться лишними.

Чарли опустил взгляд:
- Я не шел... он меня сюда отправил. Я хотел помочь, но... видимо, я не тот, кто ему нужен.
Пусть Оскар и оттолкнул его, не спрашивая мнения самого Чарли, вышвырнул неведомо куда почти что обманом - Чарли все еще верил, что Учитель ничего не делает просто так.

- Он?..

- Он, - кивнул Чарли, словно это все объясняло. Потом все-таки добавил, - Оскар Джаббервоки. Часовщик. Я смог добраться до Часовой башни через метель... мне помогли найти дорогу. Но все оказалось напрасно - ему не нужна моя помощь...
Он вспомнил светящийся шарик, тускнеющий под его рукой:
- Кажется, я сделал только хуже. Равновесие не вернуть, зиму не остановить...
Голос его звучал совсем убито.

Оскар Джаббервоки. Хозяин Города...
Конечно, отец Доминик знал, о ком речь.
Знал и то, что те редкие, кто не находили у него помощи, всегда рано или поздно оказывались в церкви. Но вряд ли он хотел послать ребенка именно сюда - о его неодобрении самой идеи религии отец Доминик знал прекрасно.
- Пойдем, - сказал он мальчику, тяжело, с трудом, поднимаясь. - И не печалься - даст Бог, весна придет.

Бог... живя в Городе, Чарли редко задумывался о Боге. Бог - это ведь Создатель, а Создатель Города - это... многие так считали, кое-кто даже говорил открыто, хотя сам Оскар никогда не одобрял разговоры на эту тему, резко пресекая все расспросы.
Ему никто не рассказывал о Боге. Не учил молиться. Просить защиты. Чарли знал только о Свете и Тени, а в защите он никогда не нуждался. Пожалуй, до сегодняшнего дня.
- Бог - это Свет? - спросил он, послушно следуя за старым священником.

Отец Доминик перекрестился ещё раз - прости, Боже мой, я закончу позже - и повел мальчика мимо красивых золоченых подсвечников, мимо простых, непафосных икон в деревянных рамах. Эта церковь была домом для отца Доминика, его посмертным пристанищем, его тихой гаванью, и здесь всё соответствовало ему и его спокойной терпеливой вере.
Благостные лики святых. Улыбка Божьей Матери, качающей младенца на руках.
Иногда он жалел, что некому петь в этом месте - у него самого был приятный голос, но всё же сравнить его с целым хором мог бы только безумец - и тосковал по филигранным изящным распевам, по торжествующему зову Символа Веры...
Порой совершенно забывал об этом, слыша поддерживающие его голос чужие голоса, которых не могло существовать.
Он никогда не сомневался, кто это поет.
- Бог - это любовь, - ответил он, как отвечал много лет, и открыл неприметную дверь во внутренние помещения храма - в свою единственную комнату. - Ко всем и всему, даже к тем, о ком мы думаем, что они не заслуживают любви.
Он зажег лампу двумя движениями. Поставил её на стол.
Комнатка была крохотной, вмещала только стол, стул да узкий топчан под книжными полками. В окно видно было только зимний синий вечер и пляшущий в воздухе снег...

Чарли охватило странное чувство покоя и уверенности, что он оказался в месте, куда не в силах проникнуть никакое зло. На улице по-прежнему шел снег, значит, Оскар не отправил его за пределы Города. Это было и хорошо, и странно. Хорошо - потому, что Чарли приходил в ужас от перспективы оказаться настолько далеко от Учителя. А странно - потому, что...ну откуда в Городе церковь, да еще и со священником? Он хотел расспросить об этом старика, но постеснялся. Пожалуй, он спросит позже, если получится.
- Меня зовут Чарли, - представился он, - Чарли Новэмбер. А вас как?

Огонек под стеклянным колпаком горел ровно и ярко. Из теней в красном углу смотрели всё те же строгие лики. Пахло ладаном и елеем, воском и медом - привычный покой, в который мальчик влился, не нарушив его.
Установленный на примус, потихоньку начал пыхтеть чайник. Отец Доминик с тихим выдохом сел на постель - колени едва слышно хрустнули - стоять ему было не так легко, как когда-то. Махнул рукой на подоконник где, на аккуратной стойке, поблескивали тарелки и чашки.
Комната была одновременно и спальней, и кухней, и кабинетом и убранство её, возможно, могло показаться убогим...
- Чай в жестяной банке, рядом с книгами. Будь добр, достань, Чарли. - он смотрел за окно, на падающий снег. Зима была не простой, пришла в одночасье, и, против воли повязанный с Городом, он не мог не чувствовать её. Сон шел на Город. Великий сон... - Здесь меня называют отцом Домиником. То имя, что было моим до, давно уже истерлось и обветшало, и ни к чему его вспоминать.
Назвать фамилию или вовсе мирское имя не пришло ему в голову.

Монашеская обстановка кельи отца Доминика напомнила Чарли сдержанный аскетизм комнаты Учителя, и у Чарли волей-неволей снова защемило сердце. Оскар мог позволить себе какую угодно роскошь, но предпочитал довольствоваться как этот священник - необходимым минимумом.
Он достал жестяную банку, потом - спросив взглядом разрешения - две чашки с подоконника. Он смутно понимал, что оторвал отца Доминика от какого-то важного дела, но оставаться наедине с чаем и тоской совсем не хотелось.
Заварив чай, он присел на краешек стула:
- Зима пришла так быстро, - сказал он тихо, - Но мне кажется, что так быстро она не уйдет. Можно, я...
Сугробы намело уже выше окон.
- Можно остаться здесь? На какое-то время? Я не доберусь до дома в такой снег. Я не буду вам в тягость, отец Доминик, обещаю!
Наверняка старику тяжело одному справляться со своими обязанностями. Чарли ничего не понимал в работе священника, но он мог бы убирать и готовить, носить тяжести, да все, что угодно, чтобы отработать свой угол.

- Я старый человек, - сказал отец Доминик тихо, всё так же не отводя взгляда от белого кружева за окном. - И я уже очень давно живу один, Чарли. Христос заповедовал помогать нуждающимся - стучите и откроют, просите и дано будет вам, знаешь? - но здесь храм, а у меня свои привычки. Тебе придется жить по законам этого места, и, даже если ты не станешь молиться со мной - тебе придется хотя бы не мешать. Скажем, сейчас время вечерней службы...
Этот Город вместе со своим хозяином не любил чужих богов. Не любил и религии. Здесь верили в чудеса, в то, что если загадать желание на упавшую звезду, оно сбудется, но не слышали о чудесах того, кто пятью хлебами накормил пять тысяч, кто ходил по воде и изгонял бесов. Не слышали и не желали слышать. Отец Доминик давно отвык навязываться и стучать в двери. Привык к тому, что Город сам приводит к нему тех, для кого не осталось другой надежды или другого ответа, кроме как искать спасения в вере. Они приходили и уходили, что-то запоминали, о чем-то рассказывали другим...
Но никогда и никто не оставался надолго.
Что делать с мальчиком и как совмещать с его полнейшим невежеством привычный уклад жизни, представить было тяжело.

- Я понимаю, - тихо промолвил Чарли, - Я не умею молиться, и очень мало знаю о Боге, почти ничего. Но я кое-что знаю о любви.
Учитель любит свой Город. И его, Чарли, тоже. До встречи с отцом Домиником мальчик не знал никого, кто был бы настолько полон любви.
- Я не буду вам мешать. Если мне нельзя присутствовать на службе, я могу подождать здесь. Но... - Чарли облизнул губы, - если можно, я бы хотел... посмотреть. Это не запрещено?

- Не запрещено, - кивнул отец Доминик и, наконец-то, посмотрел на мальчика прямо. Улыбнулся, видя в выражении его глаз что-то от того себя, каким он был в четырнадцать - ничего не понимающего, боящегося что-нибудь нарушить, но успокоенного самой атмосферой храма, заинтересованного смыслом всего происходящего. - Выпьешь свой чай - и пойдем.

Пойдем...

"Даст Бог - это будет хорошая зима"

@темы: Город, Ретроспектива