23:55 

Глава 6. Клетка

Некия
Глава 6.
В которой Клетка просыпается, а Ворона и Дезмонд засыпают.




Было темно.
Было тихо.
В прохладном мраке он открыл тускло отсвечивающие серебром глаза.
Пахло пылью.
Он с хрустом потянулся, почти сведя вместе лопатки. Легонько пробежался кончиками пальцев по собственному лицу, словно впервые понял, что оно у него есть. Растянул губы в ухмылку - кривую, но широкую, блестящую рядом острых зубов.
Он был давно.
Очень, очень давно.
Пожалуй, прежде Города.
Просто спал.
Глаза привыкали к темноте. Крылья острого носа раздувались, втягивая затхлый, застоявшийся воздух. Тощие руки поднялись, раскрылись, как крылья. Шевельнулись узловатые длинные пальцы, прощупывая ткань мироздания, поглаживая и ощущая. Кончики их закололо. На длинной шее качнулась голова.
Он приоткрыл губы, трогая воздух языком, ощущая в нем слабую сладостную ноту - ту, что его пробудила.
Пурпур.
Горячий, терпкий, чистый Пурпур, от которого рот его наполнился слюной.
Пур-пур. Он скрипуче рассмеялся, шевельнулся, стряхивая оцепенение. Провел ладонями по голове, чувствуя жесткий ирокез, топорщившийся иглами.
Он знал об этом мире всё.
Он видел биение его пульса в тягучем мраке, он слышал шепот его голосов в звенящей тишине, он ощущал его тепло в прохладе своего прибежища. Он знал его весь, так, как если бы он принадлежал ему.
Возможно - он допускал это про себя - возможно, так оно и было.
Где-то в мире Пурпур пролился рекой. Столько, что он почувствовал даже сквозь свою дрему и сумел открыть глаза. Столько, что сам мир поплыл, изменяясь, и некие силы сместились в его глубине, порождая новые события и сочетания.
Он, мирно спавший долго, дольше, чем стоял Город, впервые за все года почувствовал себя живым.
Он качнулся на цепи. Под сердцем у него тянуло сладким предчувствием первой за долгое время трапезы, и он качнулся ещё раз, набирая скорость.
Посторонний наблюдатель сказал бы, что он не может двигаться.
Он сказал бы, что посторонние наблюдатели ошибаются чуть чаще, чем всегда.

Город принял его на темные улицы, отдался, как опытная шлюха богатому клиенту. Раскинул переулки вышитым ковром, подмигнул ярким бликом на стальном лезвии бритвы опытного головореза. Город знал его, Город открывался ему, Город пах сладким ветром с моря и Цветами.
Изумруд - влажный плеск в бутылке. Золото - фальшивое колье на шее стриптизерши. Янтарь - блеск глаз подвального кота. Сирень - яркий галстук случайного повесы. Лазурь - отражение вывески ночного клуба в луже.
Пурпур - горячий ток в жилах людей.
Он чувствовал его всем телом, проносясь мимо них безликой тенью. Чувствовал, как пульсирует и стучится он у них внутри, наполняя их, глупых кукол, жизнью.
Он мог бы взять любого. Поймать за горло, стиснуть, разрывая напополам, слыша вкусный треск рвущейся плоти и видя алое, пятнающее мостовую. Мог бы надкусить горло первому попавшемуся. Мог бы ощущать их, ломать их, терзать их...
Мог - но не хотел.
Они прекрасно справлялись с этим сами.
Замечательно отворяли Пурпуру путь и без его помощи.
Возможно, в этом была какая-то их, особая, мудрость.

Переломанных и искалеченных - их было много, и он втянул воздух, быстрым движением языка облизнул губы. Пурпура было столько, что у него закружилась голова, и он бесшумно подплыл к одному из изувеченных, погладил по голове хозяйским жестом. Макнул пальцы в алое, растекшееся у того по груди, поднес ко рту.
Ему не нужно было пить, чтобы насытиться, но он любил этот сладкий, приятный, чуть солоноватый вкус, любил слизывать его с открытых ран, припадая к ним, как к материнской груди...
Он качнулся к стойке бара - там, раскинув руки, лежал молоденький бармен с удивленными глазами. Волосы его топорщились в разные стороны, в руке был зажат безупречно белый платок - Серебро - наверное, он протирал стаканы.
Милый мальчик, из развороченной груди которого тек драгоценный Пурпур...
Он макнул в него ладони, чувствуя, как растекается по телу тепло, как жажда жизни наполняет его, а по хребту проходит дрожь. Он был возбужден и взбудоражен, он пил алое полными горстями, хотя в этом не было никакой нужды.
Мир его, серый, бесцветный, наполнился сверканием красок. В глубине безымянные силы сходили со своих осей, потому что он наполнялся тягучей, яркой силой...
Единственного живого он заметил не сразу. Угрюмый, светловолосый, тот метался среди изломанных, словно стремясь кого-то разыскать, и черный пистолет в его руке истекал пороховым дымом.
"Убийца. Тот, кто отворил им жилы"
Он улыбнулся человеку, зная, что тот не видит его.
Никто из них никогда его не видел. Никто не мог разглядеть смутную тень, приходящую из глубины Темной Стороны.
Он потрепал его по плечу - таким жестом хозяин поощряет собаку, принесшую газету - и человек вдруг согнулся пополам, зажимая ладонями грудь.
Слишком много силы. Настолько много, что она стремилась наружу, прорываясь почти случайно.
Он даже не посмотрел вслед.
Его ждал неоконченный пир.

В своем логове, в своей Обскуре, сытый и довольный, он покачивался под потолком, разбирая свои знания.
Мир - это Город, у него две стороны, словно у монеты. Одна удерживает другую от падения, каждая принимает своих людей, светится своими Цветами.
У Светлой - это Золото, Янтарь, Изумруд. У Темной - Лазурь, Сирень, Серебро.
Обе стороны объединяет Пурпур. На Темной его льют бесконтрольно, на Светлой берегут, и потому там в нем больше Силы, он полнится ею и звенит, если его поглотить.
Мир - это Город, и в нем есть ещё двое подобных. Один зовет себя Серым и носит человеческие тряпки, второй - Черный, с выпитой душой. Они не знают Цветов и их смысла, они пьют не Пурпур и его Силу, но эмоции...
Если бы его спросили, он бы назвался Алым, но никто не спрашивал его, и он молчал.
Слушал, как звенит Город вокруг, и сам не замечал, как движутся его собственные руки, выплетая сложный узор. Сила капала со сплетенных им нитей. Излишек Силы, который он поглотил, но не мог переварить.

И мир, подчиняясь его прикосновениям, начал меняться.

***

Они этого не ожидали.
Привыкшие уходить в тени Дома, знающие, как это происходит в них, они думали, что и здесь будет похоже. Покой, серость, тихие грезы ни о чем, иногда - шаги проходящих мимо людей и нелюдей.
Тени Дома были пограничьем между Изнанкой и обычной жизнью, и в них можно было отсиживаться вечно, если позволить им стать немножко собой.
Здесь вышло по-другому. Здесь они открыли глаза на какой-то улочке, и был вечер, и сумрак подворотен казался затхлым и черным. Они не решились бы в него войти.
Дезмонд медленно поднялся. Нашарил в кармане бритву и погладил её нежным, успокаивающим жестом. Чутье на опасность у него было прекрасное - возможно, именно из-за него они ни разу ни от кого не схлопотали в Доме - и сейчас оно почти кричало.
Здесь, в этом месте, нужно было быть осторожными.
Ни о каком покое не могло быть и речи.
Они поправили рюкзак - многострадальный рюкзак, который таскали с собой с самого утра - упрятали руки в карманы. Им было неуютно, им было интересно, им было занятно...
Они и не знали, что в Городе есть подобные места.
Если оно на что и походило - то не на сказку, как те витые мощеные улочки, которые они видели - а если и на сказку, то страшную.
Пахло мхом, порохом и кровью. Странные запахи для Города.

Неприятности начались практически сразу.
Дезмонд даже и не удивился им - он их, собственно, и ждал.
Неприятностей было трое - они курили в подворотне, подпирая спинами стены. В сумерках только вспыхивали огоньки сигарет. Невыразительные, простые лица. Щеголеватые кожаные куртки, одинаковые улыбки.
Ворона напряглась, полностью отдав ему контроль - в таких ситуациях она была абсолютно бесполезна - и Дезмонд не стал ускорять шаг.
Он знал эту породу. Знал, что страх их притягивает...
Лучше всего было бы валить отсюда поскорее, но взбудораженной Вороне и думать не стоило о том, чтобы слиться с тенями.
Разумеется, им не дали просто так пройти.
Загородили дорогу, выросли словно из-под земли.
Невысокий, рыжий, стоящий посередине, улыбнулся даже как-то рассеянно. Мягко сказал:
-Здравствуй, красивая...
Дезмонд не стал выслушивать до конца. Одним движением стряхнул рюкзак с плеч, оскалился насмешливо, блеснув бритвой в пальцах.
-Дай дорогу, красивый, тогда и поздороваемся.
Дальше мир рассыпался на яркие осколки, замелькал, как на карусели. Тускло сверкнули ножи, вытряхнутые из рукавов, завыл главарь, закрывая распоротое лицо, мостовая пошла яркими красными пятнами. Кажется, Дезмонд полоснул кого-то по рукам - он не убивал, он осаживал, заставлял отступить - и то, что он делал, называлось на жаргоне "пописать".
В конце концов, на что-то другое бритва мало годилась - ему просто не дали бы подойти достаточно близко для удара в горло.
Впрочем, он не хотел быть убийцей.
Не подходил сам.
Плясал на одном месте, кружась, отскакивая - благо, воронье тело, удобное, ловкое, вполне подходило именно для такой манеры - резко бил по потянувшимся рукам.
Хлесткий удар по запястью - и звенит, скользит по мостовой нож...

Дезмонд хохотал вслед отступающим, отирая бритву. Он обожал эту игру, обожал драки, отскоки, удары, обожал полосовать, не калеча и даже не особо уродуя - просто причиняя боль.
Он не был кровожадным - ему просто нравилось чувствовать себя сильным и ловким.
В вороньем теле это вышло, конечно, далеко не сразу...
А Ворона, тихонько вздохнув, подобрала нож.

Город был красив. Даже этот, странный, темный и сумрачный. На карнизах прятались готического вида горгульи с неприятными мордами, водостоки оканчивались клыкастыми пастями, на одной из далеких башенок, которыми Город изобиловал, раскинул крылья флюгер - летучая мышь. Ворона вертела головой во все стороны, приглядываясь и принюхиваясь к изменившемуся миру, а Дезмонд вел тело вперед.
Стоять ему было невыносимо скучно, молчать - ещё скучнее, и потому он комментировал всё, что видел.
"Старость не радость, - вздыхал он лицемерно, глядя на потасканную проститутку, лапающую томного вида мужчину.
"О мои глаза! - восклицал, увидев особенно уродливую лепнину.
"Работники ножа и топора, правда, неудачливые, - делился, заметив стайку малолетних шакалов.
Ворона его не особенно слушала.
Глазела по сторонам, чувствуя себя туристом в неблагополучном районе...
Ограда у кладбища была резная, витая и красивая. А вот ворот не было вовсе.

Конечно, мимо кладбища они не прошли.
Всегда любили мертвецов и могилы, блуждать среди надгробий, всей кожей ощущая идущие годы, касаться пальцами выбитых эпитафий, вглядываться в мутные лица на фотографиях.
Почему-то именно на кладбищах их накрывало ощущение бесконечности и необъятности жизни. Ощущение, что все это не может быть правдой. Бутафория, обманка, глупый фарс.
Люди умирают, людей зарывают в землю, но это всего лишь глупая ложь. На самом деле люди уходят дальше.
Они любили это чувство, и не могли не свернуть.
Прошли между двумя плачущими ангелами, закрывающими лица в жесте скорби, с некоторой робостью ступили на главную аллею. Пыльные кроссовки дико смотрелись на фоне пятиугольных камней дорожки - настоящее на прошлом, сквозь которое пробивалась трава - и они, смущенные, потерли ногу об ногу, словно стараясь стряхнуть дорожную пыль и принять как можно более приличный вид.
"Ворона" и "прилично" всегда сочеталось просто отвратительно.
Где-то лаяла собака - взахлеб, с тупой животной тоской - каркнула ворона. В кронах кипарисов шуршал и стонал ветер, и, если бы их не было двое, атмосфера могла бы показаться угнетающей и страшной.
Но их было двое.
Они медленно пошли вперед, с интересом оглядываясь и то и дело останавливаясь у особенно занятных памятников. Всмотрелись в лицо бесстрастному ангелу с закрытыми повязкой глазами, затаили дыхание, глядя на строгого сфинкса с лицом-черепом...
Кладбище было старым. Тихим. Заросшим травой, затянутым плющом.
На лице безымянной плакальщицы на одной из могил узкая трещина превратила страдающую гримасу в ухмылку.
-Жизнь, что такое жизнь, - вдруг напела Ворона едва слышно, прогоняя внезапную тоску - ведь и мы умрем, и нас похоронят, и, пусть это и не правда, вдруг всё-таки ошибаемся мы? - и Дезмонд подхватил старую глупую песенку, улыбаясь - надежный, несносный Дезмонд, не привыкший бояться и грустить:
-Говорят что это миг, ты за него держись.
Не знает человек, для чего пришел на землю
Он прожить свой век...
Они щелкнули пальцами, притопнули, отбивая ритм, и, не обращая внимания на надвинувшиеся тени, явно недовольные таким поведением, зашагали дальше.
Памятники пустыми глазами пялились им вслед.

На часовню они наткнулись совершенно нечаянно. Темная, кажется, совершенно заброшенная, она притаилась среди деревьев, оскалилась черными провалами окон. Купол, некогда позолоченный, потускнел, крест покосился на сторону, и крыльцо завалено было прошлогодней листвой - целый ковер, пахнущий горьковато и пряно.
"Посмотрим?"
"Только заброшенные церкви, только хардкор! Ты ещё спрашиваешь!"
Любопытство не позволило им отвернуться.
С детства они обожали стройки, подземелья, развалины и заброшенные дома. С детства имели весьма альтернативное чувство самосохранения.
И пусть их детство проходило в разных условиях, за годы и миры, они всё равно любили одно и то же и не смогли устоять.
Более идиотской ситуации представить было нельзя. Провалиться в тени, вывалиться куда-то на изнанку мира, найти там заброшенное кладбище, на нем - заброшенную часовню, и полезть туда просто из интереса.
В этом были все они.
Ворона вздохнула.

Дверь подалась не сразу. Тяжелая, за годы бездействия она совсем разбухла от дождей и снегов, да и петли, давно не смазываемые, подавались с душераздирающим скрипом... Дезмонд навалился плечом - уверенный в том, что он сильный, со всякими сложными задачками по открыванию чего-нибудь он справлялся куда лучше Вороны - выдохнул сквозь зубы, скользя кроссовками в прошлогодней листве...
Внутри было сумрачно, тихо и пыльно.
Ряды скамеек по обе стороны от прохода, амвон, маленький, тускло блеснувший трубами, орган.
Церквушка была католической, это было очевидно, но Ворона всё равно опустила голову, приветствуя здешнего бога.
Она верила одновременно во всех - и в никого.

***

Он слышал пульсацию Пурпура в её жилах.
Услышал её раньше даже, чем девочка пересекла границу кладбища.
От неё пахло Той Стороной, теплом солнечных улиц и прогретых мостовых, чаем и пирожками, немножко - Серым. Она была Золотом и Янтарем, капельку - Серебром, она была гостьей в его бесцветном номосе, принесшей с собой Цвета другой части мира, и он настороженно прислушивался к ней - к её дыханию, к её шагам, к её пению.
Она шла к нему.
Ему было интересно.
Нападать он не собирался - был сыт, даже пресыщен - и нити вокруг него напитывались этой Силой, всё больше нарушая баланс. Равновесие Города переставало быть таковым против его воли, просто потому, что он впервые выпил столько, и это ведь был не весь Пурпур, который тек к нему в последние обороты.
Целый квартал сгинул из-за игр Черного с Серым. Девочка, которая была Серебром почти полностью, насильно вброшена оказалась в эту половинку мироздания. Человек разбился на железной тарахтелке на двух колесах. Девочка, которая была Янтарем почти полностью, предала возлюбленного.
Слишком много.
Или - как раз. Ровно столько, чтобы поколебалось хрупкое равновесие.

Он замер под потолком, прячась в тени и разглядывая гостью. Впервые за долгое время он пытался увидеть что-то, кроме плещущегося в ней Пурпура.
Это было трудно.
Только прищурившись, он смог рассмотреть черты лица. Серость глаз, длинную косу.
Девочка не замечала его, и он, пожалуй, мог бы просто не обращать на неё внимания, понадеявшись, что она уйдет, так и не увидев, но это было бы скучно.
Он же чувствовал себя отвратительно живым и хотел действия.
Разговор с человеком - хороший способ развеяться, - подсказывала интуиция.
-Цветное дитя из далекого далека, - сказал он медленно и распевно, качнувшись вперед-назад. - Цветная дев-вочка.
Он просмаковал слово, словно оно было диковиной сладостью. Произнес его настолько неторопливо, что оно словно бы разделилось на два.
Он давно не говорил.
Это было приятно.

Они чуть не подпрыгнули от внезапно раздавшегося голоса. Рука Дезмонда непроизвольно метнулась к бритве, Ворона инстинктивно шарахнулась в ближайшую тень. Некоторые инстинкты нельзя было вытравить ничем, и только через мгновение они сумели разжать судорожную хватку на рукояти, снова скользнуть на свет.
Запрокинуть голову.
Дезмонд присвистнул. Ворона резко прикрыла рот ладонью.
Они и не думали, что в Городе, хоть сколько угодно сказочном, может водиться такое...
Такое.
Такое!
Настолько своеобразное.
Сверху, из-под самого свода, на них смотрели два ярких серебряных глаза. Широко раскрытых, не моргающих, и явно нечеловеческих. От этих глаз тяжело было отвести взгляд, и они не сразу справились.
Обладатель глаз терпеливо ждал, словно специально давая им себя рассмотреть.
...Больше всего он походил на обтянутый кожей скелет. Выступающие скулы, бескровные губы, синеватая кожа, туго обтягивающая череп. Серебристый ирокез, топорщащийся ото лба к затылку, тощие руки, сложенные на груди...
Ребра его были жутко деформированы. Вытягивались вниз, образуя подобие птичьей клетки, по днищу обтянутой лоскутьями кожи, ноги упирались в прутья, и встать на них существо не смогло бы при всем желании.
Оно висело под потолком, тихонько раскачиваясь, и было в этом движении что-то гипнотическое, почти колдовское.
Ворона сглотнула, глядя на него снизу вверх, а Дезмонд подумал вдруг, что Воки образца Дома был ещё не самым худшим вариантом.
Встречались в многообразии миров уроды и пострашнее...
Ворона шикнула на него за такие мысли.
-Здравствуй, - сказала она, стараясь оставаться вежливой даже в такой фантасмагорической ситуации, и даже улыбнулась слегка: - Мы не потревожили тебя?
Обращаться к живой клетке на "вы" было просто выше её сил.

Голос был тих.
Голос был приятен.
Голос был первым за долгое, очень долгое время обращенным к нему. Он вслушивался в россыпь звуков, с усилием проникая в их смысл. Он слишком долго не говорил - и с людьми, и вообще - и это и не могло быть легко. Куда проще было разобрать нити эмоций - опасение, удивление, любопытство, настороженность, призрак восторга.
Он успел позабыть, как много эмоций испытывают люди за один момент, и как чисты и ярки эти эмоции.
За ними он с трудом понял странность в речи девочки. "Мы". "Мы" - это много.
Люди говорят так, когда объединяют в одно слово себя и кого-то ещё.
Но она была одна.
Он с тихим шорохом спустился ниже на своей цепи, выскользнул из полога теней, желая лучше рассмотреть её лицо.
Разгов-варивать с человеком.
Это было занятно.
-М-мы? - удивился он вслух, растянув звуки на губах, как тягучую каплю Пурпура. После долгой дремы голос звучал хрипло и странно, горло вибрировало, как музыкальный инструмент. - Ты сказала "мы", вежлив-вая. Но ты од-дна. Почем-му?
Слова рассыпались у него на губах, дробились на осколки звуков, и он наслаждался ими. Получал удовольствие, катая их на кончике языка.

На Той Стороне тени стороны Этой клубились по углам, мелькали в зеркалах и прятались за спинами. На мостовую упала первая снежинка. Северный ветер гнал к Городу серые тучи.
Мир, испуганный нарушенным равновесием, сотрясаемый дрожью, призвал свою единственную защиту - зиму. Тихую дрему и белое безмолвие, способное заморозить нарушенный баланс до того момента, когда снова уравновесятся Силы.
Когда иссякнет Пурпур или остальные сравняются с ним, полным до краев...
Он не хотел этого сознательно, но мироздание сейчас было слишком хрупким, чтобы удержаться.

-Потому что нас двое, - ответила Ворона, как завороженная глядя на клетку, прежде чем Дезмонд успел запротестовать. Внешность нового знакомца до странного привлекала её, манера речи казалась странной, но притягательной.
И худое лицо клетки было красивым.
У Вороны всегда вызывали доверие странные и страшные в этой странности.
А Дезмонду клетка не нравилась. Он вообще питал неприязнь к странно-мистическим существам, к непонятным и непостижимым. К тому же обитатель заброшенной церквушки не выглядел очень уж добрым...
Скорее, совершенно наоборот. Когда он говорил, видны были заостренные зубы.
"Может, это всё-таки не слишком хорошая идея - с ходу рассказывать первому встречному нёху всё?"
"М-м-м... Думаю, молчать или лгать хуже. Да и не съест же он нас!"
Дезмонд, поглядывая на клыки клетки, совсем не был так в этом уверен.
-Со мной моя вторая личность, Дезмонд...
-Привет, - буркнул тот неприветливо, и даже взмахнул рукой.

Жизнь была внезапно полна приключений.

-Дво-ое... - протянул он почти нежно растягивая слова. - Дво-ое...
Цепь скрипнула, когда он качнулся ближе к девочке. Удержался за её плечи, чтобы по инерции не отлететь назад. Пурпур в её жилах запел на одной долгой низкой ноте, отзываясь на его близость, но сейчас он удержал в себе колкий шип Силы.
Раненый им на пиру человек не был человеком для разговора. Она - была.
У неё были удивленные, чистые глаза. Дыхание пахло молоком и кофе. Он прижался лбом к её лбу, вглядываясь в черноту зрачков. Взглядом попытался нашарить второго на их дне. Пурпур толкался ему в ладони вместе с её пульсом. Это здорово отвлекало, но и было приятно.
-Виж-жу, - сказал он, наконец, и слово в его губах распалось на половинки. - Вижу его Цвета. Янтарь, Золото...
Он выпустил её из ладоней. Качнулся назад.
-Цветные детки, - шепнул в задумчивости, поглаживая кончиками пальцев воздух. - Двое в одном теле, сплетенные в од-дно. Занят-тные, занят-тные, зан-нят-тные...
Он чувствовал себя немного глупо оттого, что не распознал в ней двоих. Его обманул Пурпур в её жилах.
Пурпур, пульсация которого была для них одна.

Глаза у клетки были полны серебра и светились в полумраке часовни тусклым неверным светом. Ворона смотрела в них, испуганная и одновременно зачарованная и даже не пыталась вырваться из почти болезненной хватки чужих сильных пальцев.
В глазах у клетки, в самой их глубине, текли и переплавлялись друг в друга цвета. Зелень становилась лазурью, лазурь белым, а белый - сиреневым. Тонкие пряди, напоминающие завихрения сигаретного дыма, складывались в причудливые фигуры, и Ворона не смогла бы сказать, видит ли она их на самом деле, или ей просто кажется...
Она даже почти не слышала слов.
Словно застыла в остановившемся мгновении, заколдованная прохладной магией непонятного существа.
Рванулся Дезмонд. Дернул тело назад, заставляя его отшатнуться, но сделал это именно в тот момент, когда клетка решил отпустить их, и в результате они комично шлепнулись но пол, больно ударившись копчиком. Задержали дыхание - Ворона привычно удержала рванувшийся из Дезмонда мат.
-Что такое Цвета? - спросила она осторожно - не была уверена, что существо, снова покачивающееся под потолком и бормочущее что-то странное, расположено отвечать на вопросы, а Дезмонд добавил от себя самое банальное, что только можно было спросить:
-Кто ты?
Первоначальный вариант фразы был куда более эмоциональным и нецензурным.

-Цвета-а, - почти пропел он, растягивая узкие губы в улыбку. - Цветное хоч-чет знать о Цвете...
Он сцепил пальцы в замок и снова закачался назад-вперед, успокаиваясь и укладывая мысль в ровную сетку слов. Он любил Цвета - слишком любил, чтобы говорить о них, сбиваясь - и вопрос был ему приятен.
Рассказывать о том, что составляет твою жизнь - всегда удовольствие.
Особенно если ты очень долго об этом молчал.
-Цвета - это жизнь, дев-вочка, - сказал он через несколько мгновений шуршащей тишины. Ему понравилось, как это прозвучало, и он повторил ещё раз, облизнув губы. - Цвета - это жизнь. Ты живешь, потом-му что в твоих жил-лах нашел прибежище яростный Пурпур. Вы все живете, потому что он течет в вас и не дает остыть.
Он снова качнулся к ней, синеватым ногтем коснулся шейки, безошибочно попав по бьющейся жиле.
-Вот он, стучит в твоих венах, гонит вперед сердце. Пурпур, Цвет кар-рателей и пророков, Цвет ярости, битвы, упрям-мства. Именно из-за него вы боретесь всю свою жизнь и не знаете мир-ра без войны. Именно из-за него сын первого человека замахнул-лся на брата своего.
Он перебрал воздух в пальцах, продолжил, чувствуя, как вибрируют связки, рождая звук.
-Остальные Цв-вета в ваших душах. Гонят в-вас по свету, таятся во всем. Изумруд, вязкая, тягучая зелень, покой, терп-пение и защита. В тебе мало Из-зумруда, дев-вочка, как раз столько, чтобы сделать тебя терпеливой, но не сделать ап-патичной... - он загнул два пальца, - Считай Цвета со мной, и, мож-жет быть, запомнишь.
Лазурь грозная, выступающая как медь, несущая смерть, рассекающий бич, карающий меч. Т-та, что жив-вет в душах фанатиков. Та, что страд-дает и видит в этом высший смысл. Та, что ощущает течение врем-мени, словно песчинок сквозь пальцы. Та, которой ни в тебе, ни в тв-воем друге нет вовсе.
Сирень чистая, плоть загадки, тайной играющая, та, что ищет решения и интриги, та, что строит заговоры, та, что вдохновляет говорящих и поющих, та, что рождает в душах любопытство и жажду неизв-веданного.
Золото, мягкая сладость, та, что порожд-дает дов-верие, та, что есть покой и рад-дость. Та, что заставляет открываться миру и идти ему навстречу. Зол-лото, что на вкус, как солнечный свет.
Янтарь, Цв-вет безумцев, Цвет одержимых, Цвет упрямцев и весельчаков. Он придает смысла, он сотрясает своды, он пляш-шет на карнизе и не знает страха.
Серебро, хладнокровие и тайна, то, что ведает логику и верит в волшебство. Тайна Серебра не может быть разгад-дана, колдовской мор-рок нельзя разрушать. Этот мир густо замешан на Серебре, дев-вочка. На Серебре, Янтаре, Золоте и Пурпуре...
Он замолчал, и молчание это было молчанием завершения. Семь загнутых пальцев. Семь Цветов, на которых строиться жизнь. Которые гонят людей по кругу их дорог, которые рождают всё и завершают всё.
Он улыбался. Цветные дети, они принесли к нему Цвета, они принесли к нему вопросы, и ему это нравилось.
Гов-ворить оказалось интересно.
Он мечтательно прикрыл глаза.
-Я тот единственный, кто зн-нает Цвета на вкус, - ответил он на вопрос мальчика, вглядываясь из-под век в их плетение. - И я же - Клетка.
Имя скользнуло на язык легко, словно было его всегда.
Может быть, так оно и было.

Ворона, стараясь не шуметь, стряхнула с плеч рюкзак. Убегать от существа она не собиралась, и потому могла позволить себе отдохнуть. С пола она не вставала, глядя на Клетку снизу вверх и обхватив руками колени. Когда он начал считать - послушно принялась загибать пальцы, шепотом повторяя про себя названия.
У неё было странное чувство, словно она уже знает что-то похожее, просто забыла, как забывала часто. Тихий размеренный голос, разбивающий слова на части, успокаивал её.
-Пурпур, Изумруд, Лазурь, Сирень, Золото, Янтарь, Серебро... - она подняла глаза от собственных ладоней. - Значит, мы все состоим из них? И ты один их видишь?...
Она хотела ещё спросить: "А как это?..", но постеснялась. Как можно объяснить, как ты что-то видишь? Особенно, если нет таких слов?
Дезмонд внутри её головы мученически закатил глаза. Ему не нравились подобные разговоры ни о чем.
Но, хотя бы, он перестал так уж сильно нервничать. Даже удержал тело, когда то дернулось отшатнуться от прикосновения. В конце концов, это всё равно было бесполезно.
Если бы Клетка хотел - сломал бы шею сразу.
"Ну, хотя бы тут ты не переоцениваешь себя!"

-Этот м-мир так странен, что каждый видит его по-своему. - он подумал вдруг, что его Цвета для Серого струны, как на арфе, и хихикнул неслышно, таким глупым это показалось ему. Звуки и струны, струны и звуки... Цветные нити, сплетающиеся в узор, куда интереснее. - Ты в-видишь его глаз-зами, я в-вижу слегка иначе, слепая дев-вочка из дома терпимости не видит в-вовсе и знает лишь на слух. Потому я знаю м-много, ты - меньше, а она - почти ничего, только чув-вствует иногда...
Он вдруг задумался, не открывая глаз, поглаживая губы подушечкой большого пальца. О том, сумеет ли раскрыть для неё своё видение, показать бьющийся Цветами мир.
Интер-рес. Любопытство. Эксперименты.
Вслепую он протянул руку, так, чтобы она сумела дотянуться.
-Подойди.

На Той Стороне намечались первые сугробы. Небо потемнело, становясь тяжелым, ночным. Стороны смешивались, и зима торопилась, укутывала Город в белый саван..
Многие должны были не пережить эту ночь.

Ворона поднялась.
Как говорил Клетка? Золото - это доверие?
В таком случае, она была полна Золотом под завязку. Но ведь нельзя же вечно шарахаться по углам и никого не трогать. Им уже хватило тишины и наблюдения в Доме. Здесь пора было выступать на сцену, под лучи прожекторов, и становиться настоящими участниками действа.
Даже если это опасно.
Она вложила свою ладонь в пальцы Клетки и затаила дыхание.
"Волшебство?.."

Пурпур.
Он качнул ладошку девочки в своих руках, не открывая глаз.
Как показать человеку то, что видишь не глазами? Как показать человеку то, что он физически не способен воспринять? Как сделать человека зрячим, если он рожден слепым?
Он притянул её к себе, положил её пальцы на прутья клетки, а свои ладони - на её виски.
Пурпур пел и звенел в ней, испуганный его присутствием, и он вслушался в его звон, зашептал, не коверкая слова, не ломая их ровный ритм:
-Пурпур яростный, причиняющий раны, Цвет карателей и пророков, знамя праведных, алая кровь, дай власти ставшему твоим бранным посланником. Обо мне, ставшим твоим бранным посланником, вспомни. Заточи мой меч, разрушением мой удар - наполни...
Он не знал, видит ли она, но надеялся, что да.
Цвета всегда были прекрасней всего на свете, и он бы хотел уметь показывать их...
"Счастлива ты, что сейчас я сыт"

Они задохнулись.
Запрокинули голову, чуть не прервав контакт.
Мир расплылся. Расширился, выходя за собственные границы, и становясь странным, дивным, диким и невозможным. Краски выцвели. Церковка вокруг стала серо-черной, кладбище за её пределами налилось чернильной тьмой. Город затянулся тенями, стал похож на черно-белое кино.
И поверх этой серой панорамы, болезненно яркие, трепетали Цвета.
Сетью, паутиной, скрепляющей полыхающие радужные островки...
Золото и Янтарь - бордель в каком-то переулке. Пурпур и Лазурь - драка в подворотне. Мерцающее Серебро, перемешанное с Золотом - путь на другую Сторону, пролегающий через тени.
Этого было слишком много для их сознания.
Они застонали.
Каждый Цвет был не только окраской - он был сонмом значений. Ни одного совпадающего сочетания, ни одного повторяющегося ощущения, всё разное и смешанное, всё необъятное, сводящее с ума...
Не способные уместить в себе увиденное, они закричали.
Человеческое сознание - даже два сознания - трещало по швам.


Он не выпустил её.
Напротив, сильнее сжал пальцы, удерживая её на месте. Заглянул в закатившиеся глаза, в искрящеюся белизну. Она кричала - страдающий крик человека, разрываемого Силой - но прутья не выпустила, вцепившись в них с неожиданным упрямством.
Она видела прекрасное, он знал это по тому, как трепетали ресницы, как билась в уголках губ улыбка, как проходила по её телу судорожная дрожь. Знал - и вглядывался в исказившееся лицо, словно искал там ответы. До рези в глазах, до головной боли, до металлического привкуса на языке.
Но увидел совсем не то, что ожидал.
Нахмурился. Большим пальцем разгладил кривящиеся в муке черты, царапнул мягкую кожу на щеке так, чтобы выступил Пурпур.
Тоненькая ниточка капель...
Он слизнул их кончиком языка.
Облизнулся, впитывая соль и металл. Расширил глаза, удивленный.
-Ты пахнешь Серым, - сказал он так, словно сам не верил в свои слова. - Его кожей, его руками. Его семенем...
Она уже не кричала, только дергалась, прошитая Цветами насквозь, и он прочертил по другой её щеке ещё царапину, выпил и её. Будущее было ярким, явственным, горячим, и он, наконец, отнял руки от её висков, позволяя сознанию снова видеть мир, как видят его люди.
-Спи, - сказал он мягко, с усилием снимая сведенные судорогой пальцы с прутьев, и провел ладонью по её волосам - Пурпур-Пурпур-Пурпур. - Цветная сер-рая девочка. Спи. Не уснув сейчас - можешь никогда уже не заснуть...
Он улыбнулся. Ему нравилось её - их - присутствие.

Мир снаружи затягивался ледяным оцепенением. Она - они - уже не успели бы найти убежища, и ночь на Той Стороне полнилась метелью, пляшущими хлопьями снега.
Он висел, прислушиваясь к завыванию северного ветра и затихающему звону Цветов, а в клетке его, в междуреберье, тихо спала девочка, чьего имени он даже не спросил.

Зима.

Он засмеялся.

@темы: Город, Оглавление

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

НЕКИЯ

главная